Иэн Бэнкс
Безатказнае арудие

Перевод: Г. А. Крылов

Аннотация 

Граф Сессин вот‑вот умрет – в последний раз.
Главный ученый Гадфий вот‑вот получит таинственное послание, которого ждала много лет, из Долины Скользящих Камней.
Юный ходок Баскул вот‑вот погрузится в хаос криптосферы, отправляясь на выручку другу‑муравью.
И все на свете вот‑вот безвозвратно изменится. Ведь за кулисами терпеливо дожидается своего часа «безатказнае арудие».

Иэн М. Бэнкс
Безатказнае арудие

Посвящается Дейвам

ГЛАВА ПЕРВАЯ

1

Потом все словно куда‑то исчезло: ощущения, память, «я», даже само представление «быть», на котором зиждется реальность, – все это, казалось, сгинуло в никуда, а вместо них – лишь понимание: ничего этого больше нет; а потом и это потеряло всякий смысл и в течение неуловимого, бесконечного мгновения было только ощущение чего‑то – чего‑то, не наделенного ни разумом, ни целью, ни мыслью, одним только знанием того, что оно есть.
Потом наступило восстановление: через пласты мысли и развития, обучения и формирования завязывалось и наконец пробудилось нечто индивидуальное, имеющее форму и способное обрести имя.

Жужжание. Жужжащий звук. Внизу что‑то мягкое. Темнота. Попытаться открыть глаза. Что‑то липкое. Попытаться еще раз. Световая вспышка обрела форму 00. Глаза вроде открылись, разлиплись, но все еще темно. Запахи. Одновременно бодрости и разложения, насыщенные жизнесмертью, будят какое‑то воспоминание, недавнее, но и запредельно далекое. Возникает свет; маленькая… искать название цвета… маленькая краснота, висящая в воздухе. Шевельнуть рукой, появляются пальцы. Правая рука. Шуршание – кожа трется о кожу, и возникает осязание.
Предплечье, кисть, пальцы: поднять, придать положение, сфокусировать зрение. Красный лоскуток мягкого света исчезает. Найти его. Рука дрожит, ощущение слабости в руке. Падает туда, где была, – сбоку. Кожа о кожу.
Щелчок.
Жужжащий звук, что‑то опять скользит, но уже не кожа о кожу – жестче. Потом свет сзади/сверху. Маленькое красное пятнышко исчезло. Потом движение. Темнота наверху/вокруг уходит назад, теперь лицо шея плечи грудь/предплечья туловище/руки па свету. Глаза моргают на свету. Свет серо‑розовый, теперь сверкает; ярко‑синее через отверстие в кривой скале наверху/ вокруг.
Ждать. Набираться сил. Пусть глаза приспособятся. Щебетание вокруг, стена вокруг/наверху (не скала – стена), искривляется, закругляется (потолок; крыша). Отверстие в стене, откуда свет, называется окно.
Лежать здесь, повернуть голову; еще одна дыра сверкнула над плечом; доходит до самой земли и называется дверь. Там, за нею, дневной свет, зелень деревьев, травы. Пол внизу под тем, где лежишь, – спрессованная земля, светло‑коричневая с маленькими камнями в ней. Щебетание – это пение птиц.
Медленно приподняться, руки сзади, опереться на локти, посмотреть вниз на ноги; женщина, голая, цвета земли.
Земля совсем рядом; вполне можно встать. Привстать больше, поворот (головокружение на миг, потом прошло), потом ноги сбросить в сторону… в сторону с чего?… с лежака, с лежака, который появился из отверстия в стене здания, лежать на лежаке, а потом… встать.
Держаться за лежак, в ногах странное чувство, потом встать нормально, не держась, и потянуться. Потянуться приятно. Лежак уходит обратно в стену; смотреть, как он исчезает, и смотреть, как часть стены опускается, закрывая отверстие в стене, отверстие, откуда появилась. Чувствовать… печаль, почувствовать… и приятно. Глубоко вздохнуть.
Звук дыхания, потом звук кашля и… наконец голос. Прочистить горло, потом сказать:
«Говорить».
Чуть испугаться. Горло и лицо чувствуют голос. Потрогать лицо, ощутить… улыбнуться. «Улыбнуться». Ощутить, как что‑то поднимается изнутри. «Лицо». Все поднимается. «Лицо улыбаться». Все то же. «Лицо улыбаться приятно живой дыра красный стена я смотреть дверь дверной проем солнце сад, Я!»
Потом раздается смех, взрывается, наполняет маленькую каменную ротонду и выплескивается в сад; птичка мечется в воздухе среди трепещущих листьев и улетает, оставляя после себя щебет.
Смех прекращается. Сесть на иол в здании. Чувство пустоты внутри; голод. «Смех. Голод. Я голод. Я голодна. Я смеюсь. Я смеялась, я голодна». Встать. «Он». Усмехнуться. «Усмехнуться. Встать и усмехнуться, я. Я учусь. Теперь я иду».
Но повернуться и посмотреть внутрь здания; кривые стены, утоптанный земляной пол, отполированные прямоугольные камни с буквами на них вделаны в стену, некоторые с маленькими крышечкам и/корзиночкам и/державками. Не знает точно, какой из них с лежаком и маленьким красным пятнышком, не знает точно, из какого она появилась. Печаль, немного.
Повернуться снова и идти к двери, выглянуть на небольшую полянку. Деревья, кусты, трава, несколько цветков, ручеек по земле.
«Вода. Я пить. У меня пить, я хочу пить; я попью. Теперь идти попить. Хорошо».
Оставить склеп, где родилась.
«Небо. Голубое. Облака. Прогулка. Дорожка. Деревья. Кусты. Дорожка. Еще дорожка. Снова небо. Холмы. Ой! Ой, тень. Испуг. Смех! Куст побольше. Плоская трава. Жажда; сухой рот; думать хватит пока говорить. Ха‑ха!»

2

Утром сто сорок третьего дня года, который по новому стилю назывался последний‑второй, Хортис Гадфий III, главный ученый объединенного клана Расчеты/Привилегии, сидя на стальной балке, взирала на почти завершенную громаду разжижающей установки номер два нового кислородного завода Большого зала и покачивала головой.
Она смотрела, как кран перемещает поддон со стальными листами в направлении рабочих, ожидавших груза на самой верхушке сооружения. Над кружевным плетением стрелы крана вращалось массивное тело вентилятора, ворчали двигатели, подавая новую порцию воздуха. Она обвела глазами все это муравьиное мельтешение на стройке нового кислородного завода, где пыхтели, тарахтели и гудели работающие двигатели, где ползали, плавали, катились или просто стояли машины, где потели, напрягались, поднимали и тащили грузы химерики, где трудились и люди – кричали или просто стояли, почесывая головы.
Гадфий провела пальцем по слою пыли на балке, потом поднесла запачканный палец к лицу, размышляя, нет ли в этом мазке какой‑нибудь наномашины, которая могла бы за день создать машины, которые создали бы машины, которые создали бы машины, которые дали бы столь нужный всем кислород, причем к концу сезона, а не к концу следующего года. Она вытерла палец об одежду и снова посмотрела на разжижающую установку номер два: ее одолевало беспокойство, будет ли установка работать надлежащим образом, а если будет, то найдутся ли работоспособные ракеты – потребители ее кислорода.
Она повернулась к трем огромным окнам Зала, за которыми (под высоким потолком‑облаком, никогда не изливавшим дождя) сияло солнце, высвечивая косыми лучами висящую в воздухе пыль, освещая подернутый дымкой ландшафт в нескольких километрах дальше, поблескивая на башнях и куполах Зала‑Сити в двух тысячах метрах под висячим Фонарным дворцом причудливой архитектуры.
Снаружи было светло. В такие дни легко себя убедить, будто в мире пока еще все в порядке, будто нет никакой угрозы, никакой тени на лице ночи, никакой безжалостной, надвигающейся катастрофы Бессистемного масштаба. В такие дни можно убеждать себя, будто все это огромная ошибка или массовая галлюцинация, а зрелище, открывшееся ей прошлой ночью у купола обсерватории над темным Дворцом, было игрой ее воображения, сном, который не исчез или не был как следует оценен по пробуждении, а потому сохранился в виде кошмара.
Она встала и направилась туда, где ее ждали молодой адъютант и научный помощник. Оба вполголоса беседовали среди строительного хаоса кислородного завода и время от времени со снисходительным пренебрежением поглядывали на всю эту низкую возню, потребности в которой обусловлены чисто технологическими соображениями. И Гадфий ничуть не удивилась бы этому – рассуждают, что это взбрело в голову старушке и для чего она торчит на строительной площадке дольше необходимого.
Возможно, ей вообще не было нужды участвовать в совещании на стройке. Научные аспекты строительства давно были согласованы, и теперь вся ответственность лежала на техниках и технологах. Тем не менее ее приглашали на такие встречи из вежливости (и из‑за ее высокого положения), и она приходила, если могла, потому что беспокоилась, как бы в спешке они, воссоздавая технологии и процессы, устаревшие тысячи лет назад, не упустили чего‑нибудь, не забыли бы какого‑нибудь простого факта, не проморгали очевидного, не проглядели серьезной опасности. Такое упущение можно было бы без труда ликвидировать, но времени оставалось так мало, что любая остановка работ могла привести к катастрофе. И если все же, впадая в хандру, она предвидела неизбежность остановок, то была исполнена решимости сделать все от нее зависящее, чтобы, случись такое, это произошло бы не из‑за ее халатности.
Конечно, все было бы гораздо проще, не воюй они с кланом инженеров, помещавшимся (и осажденным) в Часовне в тридцати километрах на дальней стороне крепости и на этаже тремя километрами выше Большого зала. У них были и инженеры (точно так же как на другой стороне были перебежчики из кланов криптографов, ученых и других), но в таком ничтожном количестве, что Гадфий, как и многим другим ученым, приходилось брать на себя еще и заботы по практическому обеспечению промышленных работ.
Что же касается желания посидеть и посмотреть на стройку, то объяснялось оно, видимо, одолевавшими ее сомнениями – Гадфий не была уверена, что эти труды будут способствовать выходу из их катастрофического положения, даже если все пройдет в точности по плану. Она, видимо, подсознательно надеялась, что одно только присутствие и масштаб этого промышленного предприятия (и физическая энергия, потребная для его создания) каким‑то образом убедят ее: да, во всем этом есть смысл.
Если таково было ее желание, то оно оставалось невыполнимым, и сколько бы Гадфий ни насыщала свое зрение видом стройки, краем глаза она словно видела постоянно, как распространяется туманная темнота, поднимаясь над ночным горизонтом, – некая бесстыдная инверсия рассвета.
– Госпожа главный ученый?
– Да? – Гадфий повернулась и увидела своего адъютанта Расфлина – он стоял в двух‑трех метрах от нее.
Расфлин – худой, аскетичный, чопорно корректный в своей адъютантской форме – кивнул.
– Главный ученый, вам сообщение из Дворца.
– Да?
– В Долине Скользящих Камней произошли подвижки.
– Подвижки? 
– Необычные. Больше мне ничего не известно. Там требуется ваше присутствие, транспортные средства уже подготовлены.
Гадфий вздохнула.
– Хорошо. Идем.

Пайкер выехал из кислородного завода и направился к Восточной скале. Путь лежал по пыльной петляющей дороге, забитой как машинами, так и химериками. Ухоженная, тщательно спланированная и засаженная деревьями земля, гордость Большого зала на протяжении тысячи поколений, была без малейших колебаний перепахана, когда о возможных последствиях Вторжения было (по всей видимости) доложено королю и его советникам из числа наибольших скептиков; обычно любое промышленное сооружение такого рода прятали в самые глубины крепости, туда, где мало естественного света и неприемлемо уродливые или вредные процессы могут протекать, не оскорбляя взора и не загрязняя воздуха, и где соглашаются жить только самые отчаянные или преступники.
И все же – невзирая на скандал и ряд самоубийств среди садовников и лесничих – когда король решил, что такой завод должен быть построен и построен быстро, причем под самыми окнами Дворца, была прислана землеройная техника (сооруженная специально для этой цели), и плуги, ножи и гусеницы сровняли с землей рощи, озера и просеки, тысячу лет радовавшие все касты и классы.
Главный ученый проводила взглядом кислородный завод, который исчез за лесистым холмом; теперь стройку выдавала лишь туманная дымка, висящая в воздухе над деревьями. Стройплощадка должна была показаться еще раз, когда они поедут по долине к Восточной скале; завод располагался на небольшом плато, а потому его можно было увидеть практически отовсюду на протяжении десятикилометровой длины Большого зала. Гадфий в очередной раз задавала себе вопрос: какова была истинная причина того, что король приказал строить именно здесь? Неужели он стремился убедить своих подданных в серьезности положения и намекнуть, какие жертвы потребуются от них в ближайшем будущем? Гадфий покачала головой, постучала пальцами по деревянному подлокотнику и открыла отдушину в окне, чтобы впустить теплый воздух. Она посмотрела на мужчину и женщину, сидящих напротив нее.
Расфлин и Госкил были с ней вот уже десять лет, когда возникла чрезвычайная ситуация и с наукой снова стали считаться. Расфлин олицетворял собой чиновническую касту и, казалось, гордился тем, что максимально уподоблял себя машине. За все эти десять лет он ни разу не назвал Гадфий иначе чем «главный ученый» или «мадам».
Госкил (пухленькая, растрепанная, в одежде словно бы с чужого плеча и непременно в каких‑то пятнах) с годами становилась лишь еще взлохмаченнее, словно в упрек аскетическому аккуратизму Расфлина. Она загрузила несколько файлов на кислородном заводе и теперь сидела с закрытыми глазами, переваривая эту информацию и время от времени издавая непроизвольные звуки – ухала, шипела, фыркала, хмыкала. Расфлин, сжав зубы, смотрел в окно.
– Есть еще какие‑нибудь подробности из Долины? – спросила его Гадфий.
– Нет, мадам. – Расфлин помолчал, давая понять, что он на связи, потом покачал головой. – Все как прежде – обсерватория сообщила о чем‑то необычном, и Дворец удовлетворил их просьбу о вашем приезде.
– Долина Скользящих Камней? – сказала Госкил, внезапно открыв глаза. Она дунула, откидывая волосы с лица, бросила взгляд на Расфлина. – Я слышала по научному каналу кой‑какие слухи о камнях, которые ведут себя очень странно.
– Верно, – сухо сказал Расфлин.
– И как же проявляется эта странность? – спросила Гадфий.
Госкил пожала плечами.
– Не сказано. Есть переданное на рассвете сообщение какого‑то младшего сотрудника о том, что камни двигаются и происходит что‑то необычное. С тех пор больше ничего. – Она снова бросила взгляд на Расфлина. – Может, информацию закрыли.
Гадфий кивнула.
– Как там в последнее время с осадками и ветрами? Расфлин и Госкил замерли на несколько мгновений.
Первой ответила Госкил:
– Да, осадков было столько, что камни вполне могли поплыть, да и ветров в избытке. Вот только…
– Что? – спросила Гадфий. Госкил пожала плечами.
– То, как об этом сообщил тот сотрудник. Он сказал, что там… можно, я повторю дословно?
Гадфий кивнула:
– Давай.
Госкил закрыла глаза. Расфлин снова отвернулся.
– Так, – сказала Госкил. – … Идентификаторы на месте. Обсерватория Долины Камней и т. д., дальше цитирую: (голос ее изменился, стал распевным) «Что‑то странное. Что‑то очень странное. О черт! Так, посмотрим. Сначала общие данные. Ветер северо‑западный. Скорость четыре, осадки. Вчера три мм, фактор трения долины: шесть. Ой, посмотрите на них. Нет, вы только посмотрите. Это невозможно. Они такого никогда не делали! Подождите, пока я не… (неразборчиво)… вызываю старшего наблюдателя… записываю как есть. Конец передачи». – Госкил открыла глаза. – Конец цитаты. После этого – ничего. С тех пор были попытки выйти на связь с обсерваторией, но безуспешные.
– Когда передано сообщение?
– Шесть тринадцать.
Гадфий посмотрела на Расфлина, который едва заметно улыбался.
– А Дворец после этого на связь с обсерваторией выходил?
– Не могу сказать, главный ученый, – ответил адъютант. Потом, словно пытаясь помочь хоть чем‑то, добавил: – Запрос о вашем присутствии я получил в десять сорок пять.
– Так, – сказала Гадфий. – Запроси у Дворца подробности и разрешение связаться с обсерваторией непосредственно.
– Слушаюсь, мадам, – сказал Расфлин, и на его лице появилось выражение, каким вежливо дают понять о выходе на связь.
Высокое положение Гадфий освобождало ее от необходимости иметь имплант – она принадлежала к тем ценным личностям, чей ум освобождался от постоянных интеркоммуникаций, чтобы иметь возможность сосредоточиться на делах поважнее, если только не возникала потребность выйти на базу данных с помощью какого‑то внешнего средства связи. Она знала, что должна принимать это, но при всем при том разрывалась между чувством виноватой гордости за свое привилегированное положение и непреходящим разочарованием из‑за того, что, когда работа требовала детальной информации, ей часто приходилось полагаться на других. – На Восточном торце мы должны пересесть на клифтер, – сообщила Госкил после секундной паузы. – Для нас будет подана личная машина короля, – сообщила она главному ученому. – Видимо, мы им срочно нужны.

3

Обоз с припасами пробирался по искалеченному пространству разрушенной Комнаты Южного Вулкана; он представлял собой ряд огромных цилиндрических многоколесных тяжелых транспортов, между которыми находились транспортные средства поменьше и химерики. Некоторые из химериков покрупнее (все они принадлежали к роду инкарнозавров) перевозили солдат. Большинство других искусственных животных считались по меньшей мере полуразумными и сами были солдатами с разными степенями защиты, имеющими при себе припасы и вооружение.
Из остальных наземных транспортных средств были полноприводные рамные багги, бронированные камнеходы, одно– или двухпушечные ландромонды и огромные многобашенные танки, известные как бассиналы. В этом конвое, с трудом пробирающемся по пересеченной местности, находилась как минимум шестая часть всего военного транспорта короля, а его действия являли собой либо блестящий фланговый маневр с целью снабжения осажденного гарнизона, охраняющего работы на юго‑западном соларе пятого этажа, либо отчаянную и, вероятно, безнадежную попытку одержать победу в войне, мало того что невыигрываемой, но еще и бессмысленной. Сессин пока не решил для себя, что из двух.
Граф Аландр Сессин VII, командующий вторым экспедиционным корпусом, перевел взгляд с медленно ползущего конвоя из машин и животных на каркасы разрушенных зданий вокруг, на обнажившуюся топографию мегаархитектуры и тучу вдалеке.
Он стоял, но пояс высунувшись из башни командирского камнехода, и с трудом удерживал равновесие – местность была сильно пересеченной. Его бронежилет глухо постукивал, ударяясь о ребро люка. Требовалось немалое усилие, чтобы охватить мыслью все это бескрайнее и мрачное величие, и еще одно усилие, чтобы выкинуть из головы очевидное несоответствие этой грандиозности ближайшей задаче, ради которой они должны были трудиться не покладая рук (а вернее, ног, лап, колес и гусениц).
И тем не менее, когда облака пара и дыма рассеивались, эти усилия время от времени доставляли ему удовольствие; при этом он думал, что подобная блажь не слишком отвлекает его внимание, предположительно ценное; пусть более острые глаза и более живые, чем у него, чувства руководят продвижением конвоя в те промежутки времени, когда он позволяет себе взглянуть на мир шире, ведь в конечном счете для чего же еще предназначался (милостью короля) его молчаливый и самодостаточный ум, как не для выхода за границы вульгарной повседневности и обращения к большому миру?
Разрушенная Комната Южного Вулкана на самом деле состояла из множества комнат на нескольких уровнях; все еще сохранившиеся стены образовывали огромную дополнительную куртину в виде буквы «С» диаметром от десяти до тринадцати километров и от одного до шести километров высотой. Местность, по которой конвой двигался с такой изматывающей медлительностью, представляла собой развалины пяти или шести этажей – следствие катаклизма, случившегося в этой части твердыни; сооружение оказалось обрушенным на высоту почти двух больших террас и приблизительно раз в год продолжало сотрясаться землетрясениями меньшей силы. Из сотен трещин и разломов на опасно наклоненном полу комнаты поднимались пар и дым, и если благодатный ветер не проносился вихрем по этому огромному котлу, то в воздухе повисал запах серы.
День выдался умеренно спокойный, и облачка желтоватого дыма и ярко‑белого пара, плавающие над искалеченными останками прежнего ландшафта, обеспечивали маскировку для медленного до боли конвоя, пусть при этом они время от времени и не давали видеть оставшийся позади замок во всем его величии.
Сессин оглянулся, бросил взгляд на эту висячую долину – захороненный вулкан образовал в структуре крепости слабое место. Куртины волнистой линией проходили по местности, теряясь в синеватой дали за подернутыми дымкой лесом, озерами и парками наружного двора замка. Еще дальше можно было разглядеть лишь самые неясные очертания холмов и долин тех областей, что составляли Экстремадур.
Сессин подумал, что там, вероятно, тепло: он представил себе запахи летнего пастбища и леса, ощущение воды из бассейна на коже. Здесь же, хотя линия снегов и находилась на целый километр выше, воздух был прохладным, если только его не разогревал гниловатый запах полуспящего вулкана. Сессина, невзирая на все его меха и доспехи, пробрала дрожь.
Он улыбнулся, оглядываясь вокруг. Чтобы попасть сюда, в этот студеный ад, рискнуть своей последней жизнью, выполняя задание, смысл которого он даже не понимал до конца, ему пришлось прибегнуть к долгим и утомительным закулисным маневрам, к чему он обычно относился крайне неодобрительно. Может, я в глубине души мазохист, подумал он. Возможно, эта его склонность на протяжении последних семи жизней пребывала в скрытом (он окинул взглядом вздыбленную землю, по которой они двигались) – спящем – состоянии. Эта мысль позабавила его. Он продолжал обозревать панораму, открывающуюся перед ним на краткие мгновения между летящими облаками.
На одном из окончаний огромной буквы «С» в стороне от замка стояла огромная одиночная почти цельная башня бастиона пятикилометровой высоты, тень от нее шириной в целый километр лежала на развороченной земле перед конвоем. Стены вокруг башни обрушились и с одной стороны исчезли полностью, а с другой являли собой гряду обломков высотой всего в каких‑нибудь пять сотен метров. Сочная бабилия, не встречавшаяся нигде, кроме крепости, а здесь росшая повсюду, покрывала все, даже самые ровные вертикальные поверхности густыми висячими зарослями – зеленоватыми, ярко‑синими и бледноватыми ржаво‑оранжевыми. Этого живучего растения не было видно только вблизи трещин и пробоин в стене, сквозь которые пар извергался особенно активно.
На вершине рваной гряды росли деревья, а сама гряда неровными зубцами опоясывала огромную чашу Комнаты Вулкана, дно которой постепенно поднималось все выше и выше, достигало уровня деревьев, а потом – прямо перед конвоем – переходило в нетронутые стены крепости Серефа, которые (в одних зияли огромные окна и фонари, другие были глухими, третьи – отполированными, четвертые шероховатыми настолько, что их припорашивал снег или покрывали побеги высокогорной сине‑зеленой бабилии), пронзая облака, уходили в небеса.
Сессин теперь смотрел вверх, почти задрав голову. Он пытался разглядеть верхушку главной крепостной башни, самой могучей из всех могучих башен Серефы, которая в одиночестве возвышалась над всеми остальными, уходя в разряженную атмосферу, чуть ли не в космос, на двадцать пять километров над поверхностью Земли.
Таинственная вершина замка пряталась в облаках, и Сессин печально улыбнулся про себя, как вдруг обзор ему перекрыло очередное облако пара и зловонного дыма. Граф на мгновение сосредоточился на образе этих огромных стен вдалеке и сморщил нос, когда пары и газы обволокли его медленно двигающуюся машину. Он извлек из отделения на внутренней стороне крышки люка всеполосный полевой бинокль и снова обозрел окрестности, но через бинокль видимость и в особенности ощущение масштаба были совсем другими.
Он утешал себя тем, что находиться в этих облаках пара безопаснее, чем на открытом пространстве. Он спрашивал себя (как и всегда, достигнув определенной точки одной из этих развлекательных панорам), является ли он только наблюдателем или еще и объектом наблюдения.
Он знал, что у короля есть свои шпионы, размещенные в башнях и на высоких стенах, чтобы вести наблюдение за открытыми пространствами внизу и докладывать обо всем замеченном армейской разведке; он не сомневался в том, что инженерам тоже пришла в голову подобная мысль. Он опустил бинокль. Вулканический туман, казалось, не собирается рассеиваться – наоборот, становился все гуще и зловоннее.
Внизу в машине всплеснулся шум, потом кто‑то заговорил, словно поступила эхограмма. Конвой должен был соблюдать в пути режим молчания, хотя армия и могла связываться с ним по трансляции. Это означало, что все люди находились в одиночестве в собственных головах или по меньшей мере в собственных машинах. Оказаться в армии означало потерять неограниченный доступ к базе данных; вся информация проходила через армейскую сеть связи.
Невозможность контактировать с близкими расстраивала солдат, непривычных к войне и с младых ногтей имевших возможность связаться с кем угодно через базу, но по крайней мере в большинстве других частей они могли таким образом общаться друг с другом. На время данного задания им было запрещено даже это, так как существовала опасность, что они могут выдать себя, и потому имплантами было разрешено пользоваться только внутри закрытых транспортных средств.
Сессин оглянулся на бульбовидное рыло транспорта с припасами сразу же позади него, перекрывавшего дальнейший обзор, спереди он тоже мог видеть только заднюю часть груженного оружием химерика. Он нырнул внутрь своего камнехода и захлопнул крышку люка.
Внутри камнехода было тепло, пахло маслом и пластиком; за два дня, что прошли со времени их выезда из новопостроенного гидроватора у раздвижной плотины против крепостной башни, он успел привыкнуть к ворчанию двигателя, к характерному машинному запаху внутри. Возможно, ее герметичная, ворчащая краснота чем‑то напоминала чрево.
Сессин расположился на командирском сиденье и снял перчатки.
– Люк закрыт, – сказал он.
– Так точно, закрыт, сэр, – кивнула капитан камнехода, повернувшись через плечо.
Водитель рядом с ней крутил баранку машины, не сводя глаз с четкого изображения местности впереди на экране всеполосного дисплея.
– Связь? – спросил Сессин у связиста. Молодой лейтенант кивнул. Его трясло. Вид у него был испуганный, кожа посерела. Что же это за новости такие, подумал Сессин, и у него засосало под ложечкой.
– Получили, сэр, – сказала капитан, не отрывая глаз от экрана. – Новый код – рутина.
– Рутина? – переспросил Сессин, разглядывая перекошенное страхом лицо лейтенанта. Что тут происходило?
– Я… я слышал… – начал связист, потом проглотил слюну. – Я слышал и кое‑что еще, сэр. По жесткому каналу машины. Сведения разведки, – заикаясь произнес он. Он облизнул губы и положил трясущуюся руку на консоль аппарата.
Капитан заерзала на своем сиденье, нахмурилась.
– Что?
Лейтенант взглянул на нее, потом сказал Сессину:
– У них наблюдатель на северной стене, сэр. Он сообщает… – Молодой человек заколебался, а потом выпалил: – О воздушной атаке.
– Что? – вскрикнула капитан и, подавшись вперед, стала нажимать на кнопки пульта управления. Потом она откинулась к спинке, руку поднесла к уху, а глаза закрыла.
– О воздушной атаке, сэр, – повторил лейтенант. В глазах у него появились слезы, он поглядел вверх, на люк.
Капитан что‑то пробормотала. Водитель принялся насвистывать. Сессин молчал, не зная, что сказать. Он запрыгнул на смотровую платформу и снова откинул крышку люка, не забыв в последний момент вскрикнуть: «Люк открыт!» Снаружи его тут же окутали облака дыма и пара. Он поднял бинокль.
Не успел он поднести тот к глазам, как услыхал два выстрела внизу, в машине, затем еще два. Камнеход накренился и вильнул вправо.
Сессин нырнул в люк и, делая это, понял, что, возможно, совершил страшную ошибку.
Рука Сессина потянулась к его собственному пистолету. Он ощутил тошнотворно‑сладковатый запах горелого мяса и увидел перед собой искаженное ужасом лицо связиста, наводящего на него пистолет.
Два тела в передней части камнехода безжизненно раскачивались – машина преодолевала какое‑то препятствие. Лейтенант уперся свободной рукой в потолок машины и втянул носом воздух. Сессин выкинул одну руку вперед, другой вытаскивая пистолет.
– Эй…
– Извините, сэр!
И тогда мир вспыхнул и Сессин почувствовал сильнейший удар в нижнюю челюсть. Он упал, зная, что умирает, он падал в облаке дыма, ударился о пол, он уже не чувствовал боли, и шум уже не доходил до его ушей, в нем не осталось ни дыхания, ни способности дышать, и прошло еще одно страшное мгновение, и он ощутил, как молодой лейтенант склонился над ним и приставил пистолет к затылку, и он еще успел подумать: «За что?» – и умер.

4

Праснулся. Аделся. Пазафтракал. Поговорил с муравьем Эргейтс каторая сказала, ты, мистер Баскул, ф паследние время фсе работал, работал и работал, можна и атдахнуть. Йа сагласился и тагда мы ришили, что нужно павидать мистера Золипарию в глазном йаблаке горгульи Розбрит.
Йа ришил, что нужна сначала сагласавать это с надлижащими властями, чтобы избежать вазможных неприятнастей (вроде тех, чта были в прошлый рас), и патаму йа атправился к наставнику Скалопину.
Канечно, малодой Баскул, гаварит он, абязанастей у тибя сиводня пачти никаких так что можишь взять выхадной. Сваи утриние паситения ты уже сделал?
Канечшна, сказал йа, что было ни сафсем так, даже сафсем ни так, если уш па правди, но йа всегда смагу это сделать па пути.
А эта у тибя что в каропке? спрашивает он.
Эта муравей, гаварю йа и памахиваю каропкой перит йево лицом.
Так это твой малинький дружок, да? Йа слышал, что у тибя есть звирек. Покажи‑ка мне иво.
Эта ни звирек, это друк. Вы были правы ф первый рас, и эта ни он, а ана. Сматри.
Ой, какая харошинькая, гаварит он, а это давольна странна слышать пра муравья, если хатите знать, но он так вот и сказал.
А у ниво… у ние имя есть? спрашивает он.
Да, гаварю йа, ие завут Эргейтс.
Иргейтс, гаворит он, милинькае имячко. Ты пачему ие так назвал?
Нипачему, гаварю йа, это ие настаящие имя.
А, панятна, гаварит он и смотрит на меня таким странным взглядам.
Ана и гаварить может, гаварю йа иму, хатя йа ни думаю, что вы ие сможити услышать.
(Шшш, Баскул! гаварит Эргейтс, и йа нимного краснею.)
Гаварит? Ана и сичас гаварит? спрашиваит наставник Скалопин улыбаясь сваей снисхадительнай улыбачкай. Да ладна уж, гаварит он и гладит миня па галаве (аткравенна гаваря, мне эта ни очинь нравитца, но приходитца миритца. Так а чем эта йа? Ах да, он миня гладит па галаве и гаварит), изжай (гаварит), только чтоп к ужину назат.
Дагаварились, биззаботна атвичаю йа, дажи ни думая ничиво такова.
Нисусь мима кухни к миссис Блайк штобы пасматреть на ние маими бальшими предаными глазами и улыбнутца прасительнай улыбкай, стеснительной, ропкой и запастись у ние жрачкай. Ана тожи гладит миня па чирипушки – што эта такое с людьми?
Из манастыря ухажу полдивятава и иду наверх. Сонце светит внутрь через бальшие окна па фсиму агромнаму залу и пряма мне в глаза. Что до миня, так ни черта оно ни тимнеет, но все так гаварят, так что наверна так ано и есть.
Сажусь в машыну, што идет на югава100к к гидроватеру по горнай дароге, прицепился сзади насредини где буфир; кагда машына астанавливается на станциях, выхлап нимнога душит, но все лутше, чем ехать в кабини и разгаваривать с вадителем, каторый тожи тибя может пагладит па галовки, нет уж лутче так.
Йа люблю эту горную дарогу, патамушта можна пасматреть внис на пол зала и даже увидить там такие круглые штуки – ручки йащикаф этава бюро, как йесли бы размер был бы нармальный, а ни такой БАЛЬШОЙ как йесть. Мистер Золииариа канешна гаварит, что никагда не была никаких гигантаф, и йа иму верю, но инагда пасмотришь на зал са фсеми иво тарами как шкафы какие и тарами как стулья и диваны у стен и сталы и кресла и фсе такое там и сям и начинаишь думать, кагда жи сюда вирнутца бальшие редьки? (Редьки эта йа сам придумал и гаржусь сваей выдумкай, а значит эта словечка ребята и девочки. Да, так а чем эта йа? Ах да, йа висю сзади машыны, каторая идет па горнай дароги.)
Муравей Эргейтс в своей каропке в левам нагрудном кармане маей куртки с уймай карманаф, фсе для надежнасти застегнуты. Как ты там, Эргейтс? шипчю йа, а машина падпрыгиваит на ухабах.
Йа ф иарятки, гаварит анна. Мы типерь где?
В машыни, гаварю йа типа полуправды.
Висим сзади у машыны? спрашываит ана.
(Ат этава муравья ничево не скроишь.) Ты эта счиво ришила? спрашиваю йа уклончива.
Пачиму ты на любом транспарти ездиш самым апасным образам? спрашивает ана, не абращая внимания на мой вапрос.
Но йа же Баскул Сарвигалава, так миня завут! Йа молот и эта только первая мая жизнь, гаварю йа смиясь. Баскул Ходок‑малчун, эта йа. Ни I, ни II, ни VII и никакой такой йерунды, милачка. Такшта можишь считать што йа ваашце биссмертный; а кагда жи висти сибя как удалец‑маладец как йесли ни да таво кагды ты ищо ни разу ни умрала?
Ну тут Эргейтс гаварит (и па ней видна что она стараитца сдерживатца), если даже ни гаварить а том што проста глупа кидатца дажи адной жизню из васьми и а том што в типершней чризвычайной ситуатсии видимо глупа палагатца на эфективнае функтсианиравание ира‑иеса реинкарнатсии, ты вить ищо должин думать и а маей бизапаснасти.
Йа думал што ты с какой высаты ни упади тибе ничиво ни будит изза саатнашение размера и массы к площади паверхнасти с учетам атнасительнай виличины ма‑лекул воздуха, гаварю йа йей.
Штота врода таво, саглашается ана. Но йесли ты призимлишься неправильна, то впалне и миня можеш раздавидь.
А как нужна правильна приземлятиа кагда падаишь с такой высаты, гаварю йа свешиваясь черис край ветер у миня треплит воласы а йа сматрю вниз на вирхушки диревьев лиснова пола тут никак ни меньше пары сотни футаф.
Ты ни хочшь понимать а чем гаварю, гаварит Эргейтс муравей и па голасу слышна что ана сердитца.
Йа задумался. Знаишь чиво? говорю йа.
Кагда мы сядим на гидраватер навирху, то мы наедем внутри. Как тибе?
Твая щедрасть миня про100таки паражает, гаварит ана.
(Эта ана так нада мной издеваитца, йа уж знаю.)

Вагон гидраватера из старых диривяных он все время трищит и пахнет канатным маслам лакам и пустыми йемкостями для вады и внизу над днищем все время раздаютца жуткие удары, кагда машина палзет па стине зала. Пол начти весь занят шестью балыпими ваеными машынами, ани пахожи на касмические карабли с калесами. Их ахраняют ваеные рибята, они играют в пинкель‑флип и йа думаю присаединитца к ним патамушто в пинкель‑флип йа играю класно и йа наверна смок бы их убалтать, иатамушта вид у миня такой юнай и нивиный, а на самам деле йа каво хочишь аблапошу, но тут Эргейтс гаварит, А тибе ни пара нанисти эти визиты как ты абищал брату Скалопину? И йа гаварю, да пажалуй.
Йа ходок такшта эти визиты видать придетца зделать.
Йа нахожу тихае мистечко у двирей где ветер врываетца внутрь и сажусь и аткидываюсь назат и пачти закрываю глаза и падключаюсь к крипту где миртвицы.

От вершины гидроватера йа иду через сортировочную станцию на карнизи окала крышы зала и вхажу в стену черес разные праходы и танели и сажусь в трубопоест внутри стины направляющийся в дальний канец бальшова зала. Йа выхожу на углавой станцыи и паднимаюсь па ступенькам на галирею снаружи стины, что идет из аранжиреи с зиленай галубой и фсякай другой бабилой. Отсюда йа магу паглядеть на тирасы и деревеньки на крышах крепосных зупцоф с маленькими палянками на байнитцах, а если ваапще пасматреть вниз то можно увидеть плоскую зиленую далину, саатветстующая внутриниму пириходу, но йа так думаю, што фея эта тирминалогия тибе ничево не гаварит если ты ни разбираишься в замках.
А ваапще вит впичатляющий и инагда даже можна увидеть арлоф птиц Рух симургаф барадачей‑йагнятникоф чаик и других бальших странава вида птиц каторые парят в воздухе придавая всиму месный каларит + дальши и нижи есть ищо стены башни крытый пириходы и крутыи крышы (некаторыи из них тоже с тирасами), а ищо нижи лиса и халмы ва дваре замка, патом вдалике куртина, а ищо дальши фсе падернута дымкай. (Гаварят што с самава верха абитаимава замка можна даже море увидить, но йа хатя и видил иво на икрани, но сваими глазами йа иво так никагда и ни видел.)
На старам шаткам лифти йа паднимаюсь па чимта вроди танеля сриди висячих бабилоф и скора аказываюсь на углу бальшова зала и места пат свесам крышы где висят астролаги/алхимики и висят как рас точна сказано, асобинна мистер Золипария, эта важный пажилой джентльмен и извесный палучил свои партаменты в адном ис самых главных мест ва фсем гораде – ф правам глазном йаблаке севернай горгульи Розбрит.
Горгулья Розбрит смотрит на север но патамушта ана на углу и там ничево не мешает то оттуда видно и на ва100к где па утрам далжно вставать сонце и праявляютца все ниприятнасти приближающевася втаржения, каторае гаварит: Эй, там, привет, скора будим гасить свет.

Ниажиданае затруднение; мистера Золипарии кажитца нет на мести. Стаю на верхушки шаткой лесницы внутри тела Горгульи Розбрит и стучу и калачу в маленькую круглую дверь партаментов мистера Золипарии, но как ни стараюсь, никаково атвета. Нижи миня прилипилась деревяная нлащатка (тоже кстати шаткайа. Йа так думаю што в горади астролагоф/алхимикоф фсе довольно шаткойе), но теперь там какаято старушка скрибет эту чертаву плащатку какойто жуткой гадастью, ат каторай дерево плащатки чуть ли ни растваряитца и становитця ищо более шатким. Но бида ф том, што пары этай гадасти паднимаются вверх пряма мне в нос и у миня тикут слезы ис глас.
Мистер Золипария! кричу йа. Это Баскул.
Нужно было тибе иму саапщить что ты приедишь, гаварит Эргейтс ис сваей каронки.
Мистер Золипария не любит фсякие эти новомодные фстроеные инпланты, гаварю йа ей чихая. Он дисидент.
Мог послать для ниво саапщение черес кавонибудь другова, гаварит Эргейтс.
Да да да гаварю йа раздражаясь ищо сильнее аттаво што ана права. Наверно типерь мне нужно васпользатца маими сопственымы черт бы их драл инплантами, чиво йа стораюсь ни делать кроми как чтобы натключитца к миру миртветцов патамушта хачу быть дисидентам как мистер Золипария.
Мистер Золипария! кричу йа ищо рас. Йа обернул шарф вокруг носа и рта изза товочто пары все иаднимаютца с плащатки.
О, удалбацца и ни жить.
Тут что ктото пользуетца салянай кислатой? гаварит Эргейтс. Па дериву? Голас у ние нидаумивающий.
Ничево аб этам ни знаю, гаварю йа, но тут старушка драит лесничную плащатку какойто ванючей гадастью.
Странна, гаварит Эргейтс. Йа была уверина што он на мести. Йа думаю тибе лутчше спуститца, но тут дверь аткрываитца и йа вижу мистера Золипарию в большом палатенце, а астатки иво валос фсе мокрый.
Баскул! кричит он мне, как жи йа ни дагадался што эта ты! Патом он снидаит взглядам старушку внизу и машит мне рукой штобы йа захадил и йа взбираюсь на самый верх и захажу в глазное йаблако.
Сними сваи туфли парень, гаварит он, если ты наступил на ту дрянь на плащатке, то испортишь фсе май кавры. А когда с этим покончишь, можишь занятца делам и падагреть мне нимного вина. Он шленаит проч заварачиваясь в палатентце и аставляя посли сибя лужи на палу.
Йа начинаю снимать туфли.
Вы принимали вану, мистер Золипария? спрашивай ю йа иво.
А он токо смотрит на миня в атвет.

Мистер Золипария, йа и муравей Эргейтс сидим на балкони радужки правава глазнова йаблака горгульи Розбрит, паглащая саатветственна вино, чай и микраскапическуйу крошечку черствава хлеба. Мистер Золипария сидит в кресле, каторае и само нимнога как глазное йаблако падвешано к риснице навирху. Йа на табаретке рядам с пирилами, а Эргейтс вйедаитца в хлеп, што ей дал мистер Золипария (а йа его чутьчуть увлажнил плефком), а эта целый агромный ламоть ей такой нивжисть не съесть, но ана атрывает крошки и заправляет их сибе в рот пиредними нагами штобы можно была праглатить. Йа слышал как Эргейтс сказала Спасиба мистеру Золипарии кагда он дал ей гарбушку, но йа ни сказал иму што ана умеит гаварить и он вроди как ие ни услышал.
Йа внимательна слижу за Эргейтс патамушта тут ветрино и хатя пат балконом йесть штото вроди сетки и йесли Эргейтс упадет то ни разобьетца, но ана можит правалитца сквоз сетку и даже если и ни убйетца, то патиряитца. Ана такая леганькайа што можит далитеть да самава двара замка, и как мне там ие искать?
Не биспакойся, гаварит Эргейтс. Йа очинь высако‑скарастной муравей и сама тибя найду.
(Йа ничиво ни гаварю в атвет патамушто гаварит мистер Золипария и это было бы нивежлива.) Аткраве‑на гаваря йа бы предпачел чтобы Эргейтс сидела у миня в кармани, но ана гаварит што хочит надышать воздухам и патом йей нравитца вит.
… эта симвал ни мощи или неуйазвимасти, а какойто закаснефшей ынпатенции и крайней уязвимасти, гаварит мистер Золипатрия, апять имейа в виду замок, што он чаЮО делаит.
Мы живем в глупасти, Баскул, никагда аб этом ни забывай, гаварит он мне, а йа киваю и прихлебываю чай и сматрю как Эргейтс йест свой хлеп.
Ни случайно древний ссылались на жывых и мертвых, гаварит он, атхлебывая ищо вина и кутайась в свой халат (тут немного халаднавата). Жыть значит двигатца, гаварит он. Падвижнасть эта фее. А такии вот штуки (он делает взмах рукой) это признание паражения. Черт пабери, да фсе эта ничуть ни лутше хосписа.
А што такое хоспис? спрашиваю йа, патомушто ни знаю этава слова и ни хачу включать инпланты (и должен признатца хачу штобы мистер Золипария знал аб этом).
Баскул, ты впалне можишь пользоватца теми приспасаблениями што тибе придаставили, гаварит мистер Золипария.
Ах да, гаварю йа. Йа забыл. Йа диманстративна закрываю глаза. Ни пользавался этим какоето время, сказал йа. Так, ну вот, хоспис… прежди фсиво места куда приходят умирать.
Да, сказал мистер Золипария с раздраженым видом. Ну вот йа изза тибя забыл. Патирял мыесь.
Вы гаварили, что замак как хоспис.
Этата йа помню.
Йа очинь извиняюсь, гаварю йа.
Эта ни имеит значения. Смысл таво што йа гаварю, гаврит мистер Золипария, ф том што абустраиватца падобным вот образам, ф таком вот зарание настроенном на иаражение агромнам и устрашающим нечилавечи‑скам сааружении это проста абьявлять а том что твой прагрес закончился, а бес прагреса нам канец.
(Мистер Золипария очинь верит в прагрес, хатя насколька йа панимаю в наши дни эта давольна старамоднайа идея.)
Так значит никаких гигантоф никагда и не была? гаварю йа.
Баскул, гаварит мистер Золипария, аткуда эта адержимасть идеей а гигантах? Он наливаит сибе в стакан иию вина, от ниво идет пар на халодном воздухи. Йа сматрю на Эргейтс, пака он занят этим, делаю крупный план, чтобы пасматреть на ис лицо. Йа вижу ее глаза и усики и вижу как ее рот пирижевываит иахожий на ризину хлеп. Кагда мистер Золипария ставит стакан назад на 100л, йа вазвращайусь к ниму.
Дела ф том, гаварит он и апять вздыхаит, што кагда‑то гиганты и ф самам деле были. Гиганты ни в том смысли што они были физичски больши на своим силам и спасобнастям и амбитциям. Ани были больши чем мы нрафствино. Они пастроили это место, они пастроили иво из скал и материалоф каторые мы ни можим делать и абрабатывать. Они эта пастроили в некатарам смысле ни бес цели, но он да нилепасти грамадный с точки зрения иво назначения. Они иво пастроили ат нечива делать. Им проста была интересна што палучитца. Но ани двигались, а мы эта фсе што асталось и типерь это место кишыт жизнйу, на так кишыт личинками и гниющий труп; мы многа двигаемся, но никакой живасти в нас нет, эта фсе прашло.
А как жи нащет крепасть‑башни? гаварю йа. Уш аната вроди жива‑живеханька.
Ах Баскул, гаварит он и паднимаит взглят в нибиса. Эта крепасть застоя, крепасть абиздвиженасти. Сколь‑ка тибе рас нада нафтарять?
Ах да, гаварю йа. Так значит фсе эти у каторых жи‑васть была улители на звезды, да мистер Золипария?
Да, улители, гаварит он, и што им ищо аставалось? Но вот чиво йа ни панимаю, так эта пачиму они аставили нас вот так рас и нафеигда и пачиму мы утратили всякую спасобнасть связыватца с ними.
И што в ваших книгах ничиво такова пра эта нету? спрашиваю йа иво. Нигде нету?
Пахоже нигде ничево, Баскул, гаварит он. Пахоже нигде. Некатарые из нас пытались искать ответы на эти вапросы и делали эта ищо во вримена незапамятный, но мы с тех пор так ни на шак и ни прадвинулись. Мы искали ф книгах фильмах файлах пленках дисках чипах биосах галаграмах накапитилях – на фсех хранителях информации извесных чилавечеству. Он отхлебываит вина. Но ничиво от тех вримен, Баскул, гаварит он и вит у ниво пичальный. Ничиво. От тех вримен о каторых мы хатим знать ничиво ни асталось. Он пажимаит нличами. Ничиво.
Йа ни знаю чиво сказать, кагда мистер Золипария становитца такой грусный и пичальный. Люди вроди ниво уже бох знаит скоко времени пытаютца выяснить штонибуть аб этам. Некатарые ищут во фсяком старье вроди книг, а другие черес крипт, где как считаитца есть фее, но проста там ничиво ни найти. А если находишь, то аттуда ни вирнутца.
Йа какта рас сказал мистеру Золипарии это фсе равно што искать иголку в ЮОги сена, а он атветил Скарее уж как искать апридиленую малекулу вады в акиани, но дажи и такое сравнение приуминыиаит труднасть задачи на нескоко нарятков.
Йа думал а том, што смагу нырнуть ф крипт (панастаящиму глубако) и вирнутца с сикретами, которые ищит мистер Золипария. Но мала таво што для этава требуитца сирьезная работа с инплантам (а йа хачу, штобы мистер Золипария думал бутта йа как правила пользуюсь сваими инплантами токо для ходок и больши ничиво), так к таму жи йа уже эта пробовал и ничиво ни палучилась.
Панимаити, там адин тока хаос.
Крипт (или криптосфера, или база данных – это фсе адно) это место где здесь фсе и праисходит, и чем глубжи ты туда уходишь тем меньши шансав вирнутца. Эта как акеан и растваримае сазнание, эта как нырнуть в кислату ниже анредиленай глубины. Он на фсю жизнь калечит тибя если нагрузишься глубако, ты вазвраща‑ишшея весь сморщиный и умирающий, а уйдешь ищо глубжи так вапще ни вирнешея, но эта если и ф самам дели уйдешь очинь глубако. Ты проста полнастью дизинтегрируишея как личнасть и фсе.
Нет, канечна ты фсе ищо жив и здароф, ты вазвращаишся ф физичискую риальнасть и ничуть ни хужи чем был (абычна; если тока пагружение не было ниудачным и у тибя ни начались глюки крюки трюки кашмары хмары удары и ваапще фее), но вот крипткопия што ты туда паслал, ана исчезаит нафеигда, можишь пацилавать ее в зат на пращанье это чистый факт.
Эргейтс играет са сваей идой, ана сваими пиредними нагами и зубами придайст хлебным крошкам фсякие смешные формы и больши уже ни хочит есть. Вот сичас она делаит малинький бюст мистера Золипарии, а йа думаю интиресна видит ли он што ана делаит или он так уж протиф иплантаф и фсяких нофшестф вапще, что иво глаза ни асиащины зумиром и он ни можит увиличивать как йа.
Как ты думаишь, похош? спрашивает она у миня.
У мистера Золипарии задумчивый вит и он смотрит вникуда или в атмасферу; вдалике за стараживой башней парят стаи птиц, можит он на них смотрит.
А йа ришаю рискнуть и шипчю Эргейтс:
Очинь харашо. Ни хочишь вирнутца в каропку?
Што ты там гаваришь, Баскул, гаварит мистер Золи‑пария.
Ничиво, мистер Золипария, гаварю йа. Йа проста аткашлился.
Ничиво ты ни аткашлился, ты штото сказал нащет вирнутца в каропку.
Ниужели? гаварю йа делая нивиный вит.
Йа думаю ты ни миня фсе же имел ввиду, гаварит он нахмурифшись.
Да нет жи канешна мистер Золипария, гаварю йа. Па правди гаваря йа эта сказал Эргейтс, гаварю йа, ришиф выложить фсе начистату. Йа строга сматрю на ние гражу пальтцем и гаварю, Вазвращайся ф сваю каропку немедлена, непаслушный муравьишка. Извинити, мистер Золипария, гаварю йа иму, а Эргейтс быстро изминяит бюст над каторым работаит изабражая миня с агромным носом.
И она когданибуть отвичаит? спрашиваит мистер Золипария улыбаясь.
О да, гаварю йа. Она очинь разгаворчивае малинькое сущиство. И очинь умнае.
Она што и правда гаварит, Баскул?
Канешна. мистер Золипария, она ни игра маиво ваабражения и никакой там нивидимый друк, клянусь вам. У миня был нивидимый друк, но он исчес кагда паявилась Эргейтс на прошлай нидели, гаварю йа иму, чуфствуя сибя нимного смущенным и наверна краснея.
Мистер Золипария смиетца.
И где жи ты нашол сваиво малинькава друшка? спрашиваит он.
Она выпалзла из щели, гаварю йа, и он снова смиетца, а йа смущайусь ищо больши и сильна патею. Вот чертоф муравьишка, выставляит миня дураком. На этам бюсти она делаит мне лицо такое здаровое и глупае и лапрежниму ни хочит вазвращатца в каропку.
Эта ана миня нашла, мистер Золипария, гаварю йа. Выпалзла из щели в трапезной ва время ужина в прошлый День кароля. На следущий день йа взял ие с сабой сюда, штобы ана вас увидела, но ф тот рас она пря‑талсь у миня ф кармани, сказаф бутто ана застенчивая и чуствуит сибя нилофко с пастароними. Но ваапщето она гаварит и слышыт што йа гаварю а иногда нраиз‑носит слава каторые и мне самаму неизвесны, клянусь вам.
Мистер Золипария киваит и пановаму с уважениим глядит на муравья Эргейтс. Можит она микро‑конструкт, Баскул, гаварит он мне, ани паювляютца иногда хатя абычна и ни гаварят, а если и гаварят то ниразборчива. Памоиму по закону ты должен сдавать такии вещи властям.
Йа эта знаю мистер Золипария но ана мой друк и не сделала мне ничево плахова, гаварю йа, и патею ищо сильнее патамушто ни хачу тирять Эргейтс и жалеюу што сказал о ней брату Скалопину такак ни думал што люди падчиняютца таким строгим правилам, но вот мистер Золипария гаварит што падчиняютца и што мне типерь делать? Йа сматрю на ние, ана папрежниму работает над этим дурацким бюстам и теперь делаит мне агромныи клыки, вот видь ниблагадарная дрянь.
Успакойся, Баскул, успакойся, гаварит мистер Золипария. Йа ни гаварю што ты должин пиридать ие властям, йа проста гаварю што есть такой закон и если ты хочишь сахранить ие у сибя то лутше памалкивай а том што она умеит гаварить. Ничево другова йа ни имею ввиду. Ну и патом ана такайа малинькайа и милайа и ие так про 100 спрятать. Если за ней харашо сматреть то фсе будит в парятке. Можно йа?… начинаит гаварить он, но патом смотрит паверх миня и иво глаза лезут из арбит. Што за хирня, гаварит он, и йа проста патрясен патамушто пикагда ни слышал штобы мистер Золипария ругался, а патом над балконам паявляится тень и слышытца шум как ат бальших крылйеф и сильнай ветир и (прежди чем йа успел штолибо зделать кроми как начать паварачиватца) фамадная птица серая и болши чилавека внизапна садитца на нирила балкона, хватаит каропку, хлен складываит крылья и с крикам ныряит внис. Эргейтс только вскрикиваит, а йа вскакиваю на наги и мистер Золипария тожа и йа вижу как птица апускаит голаву и клюйот то что держит в кагтях – ест хлен! А Эргейтс между кактей птицы! Между коктим и корачкай хлеба, ие малинькие усики раскачиваютца и 1 нага тожа раскачиваитца, а патом йа тиряю ие из вида патамушто расстаяние уже очень вилико, и йа слышу как Эргейтс кричит «Баскул!..», и йа тожа кричу и мистер Золипариа кричит, но балыная птица взмывает вверх и исчизаит за кромкай крышы, и Эргейтс тожи, а йа бизутешин.

ГЛАВА ВТОРАЯ

1

«Лицо».
Она уставилась на свое отражение в воде, потом выпила еще немного, потом подождала, пока рябь уляжется, и посмотрела на свое лицо, потом выпила еще немного.
«Жажды больше нет. Встань. Оглянись. Голубое. Белое. Зеленое. Еще зеленое. Красное белое желтое голубое коричневое розовое. Небо облака деревья трава цветы кора. Небо голубое. У воды нет цвета, она прозрачная. Вода показывает что у нее с другой стороны. Под углом. Именно. Отражает. Сияет. Отражение. Цветражение. Розовотражение. Краснопоражение. Г‑м‑мм. Нет.
Пора идти дальше».
Она двинулась по тропинке, проложенной через поляну, звук воды в ручье все время оставался неподалеку.
«Летающие! Ох, какие! Красивые. Называются птицы. Птицы».
Она прошла через рощицу. Теплый ветерок шуршал в листьях. Она остановилась посмотреть на цветок на кусте у самого берега ручья. «Еще красивое». Она притронулась к цветку, потом наклонила голову, вдыхая аромат. «Пахнет сладко».
Она улыбнулась, ухватила цветок за стебель под бутоном и вроде бы собралась сорвать. Потом нахмурилась, задумалась, оглянулась и в конце концов опустила руки. Прежде чем пойти дальше, она легонько погладила бутон. «Пока».
Ручей исчез в отверстии на травянистом склоне. Тропинка переходила в ступеньки, серпантином ведущие вверх. Она заглянула в темень туннеля. «Черное. Запах… сырости». Потом направилась по ступенькам на вершину склона и увидела там тропинку пошире, петляющую между высоких кустов и низких деревьев.
«Хруст хруст. Ага, гравий. Ноги. У‑у у‑у у‑у. Иду по зеленому. Боли нет… Лучше».
Вдалеке за высоким хребтом виднелась башня.
«Здание».
Потом она увидела что‑то такое, что заставило ее остановиться; она смотрела какое‑то время, не отводя взгляда; кусты, выстриженные в форме огромного квадратного замка с четырьмя квадратными башнями, зубцами, подъемным мостом, сложенным из голых, переплетенных стволов деревьев, и рвом, где видны серебролистые растения.
Она встала у края этого лжерва, посмотрела на неспокойную серебристую поверхность, потом перевела взгляд на стены замка, в которых тихонько шуршал ветер. Она покачала головой. «Нет воды. Здание? Не здание».
Она пожала плечами, повернулась и пошла дальше, продолжая покачивать головой. Еще минута ходьбы вдоль травянистого края длинной аллеи, и она оказалась между рядами огромных голов, взирающих друг на друга через гравиевую дорожку.
Каждая из этих голов была в два‑три раза выше ее и была образована несколькими различными кустарниками и другими видами растений, которые давали светлые и темные тона, ровную или морщинистую кожу и всевозможные цвета волос. Губы были из листьев пыльно‑розового цвета, белки глаз – растение, которое использовалось для имитации воды во рву, окружающем кустарниковый замок позади, глазная радужка получала свой цвет от пучков крохотных цветов нужного оттенка.
Она остановилась и какое‑то время изучала первое лицо, потом улыбнулась. Она двинулась в направлении башни вдалеке и остановилась, только когда одна из голов начала говорить.
– … говорит, что можно не беспокоиться, и я думаю, он прав. Мы же, в конце концов, не какие‑нибудь первобытные. То есть я хочу сказать, что это всего лишь пыль. Всего лишь большое пылевое облако. И еще один ледниковый период – это вовсе не конец света. Энергия у нас будет. Под землей находятся уже целые города, в каждом есть свет и тепло, и постоянно строятся новые. У них там парки, озера, неплохая архитектура и никакого недостатка в удобствах. Возможно, за время Вторжения мир изменится, а когда оно закончится, несомненно станет совсем другим. Многие виды и артефакты придется сохранять искусственно, а ледники повлияют на географию планеты, но мы выживем. Даже если все пойдет по худшему сценарию, мы можем погрузиться в анабиоз и проснуться на вычищенной, выдраенной планете и встретить яркую свежую весну! Неужели это так ужасно?
Она стояла, понимая только половину слов, с разинутым ртом. До этого она была уверена, что головы ненастоящие. Они были искусственные, как и замок. Но эта вот, оказывается, могла говорить голосом более низким, чем у нее самой. Она спрашивала себя, надо ли что‑то ответить, но решила, что голова обращается не к ней. Потом голова заговорила другим голосом, ближе к ее собственному:
– Если все так, как ты говоришь, то ничего ужасного. Но я слышала, что все может обернуться гораздо хуже. Говорят, что мир замерзнет, что все океаны затвердеют, что интенсивность солнечного света уменьшится до лунного и все это продлится тысячу лет. Другие говорят, что солнце померкнет, а потом снова вспыхнет. Пыль вызовет солнечный взрыв, и вся жизнь на земле погибнет.
– Понимаешь, – сказал первый, более низкий голос, – некоторые говорят, что мы замерзнем, а другие утверждают, что зажаримся. А истина, как всегда, лежит посредине между крайностями, а в результате, возможно, вообще ничего не изменится и все останется почти как есть, а так оно чаще всего и происходит. Я остаюсь при своем мнении.
Она решила, что должна что‑нибудь сказать.
– Я тоже остаюсь при своем мнении, – сообщила она голове.
– Что?
– Кто?…
– Беда! Здесь кто‑то есть…
Изнутри головы послышались какие‑то шумы, потом из кустарникового лица – из середины щеки – появилось лицо настоящее, крупнее и мощнее, чем ее лицо, а над верхней губой у него виднелись редкие волоски.
– Мужчина, – сказала она себе. – Хэлло.
– Что за черт, – сказал мужчина, широко открыв глаза. Он смерил ее взглядом с головы до ног. Она посмотрела на свои ноги и нахмурилась.
– Кто там? – спросил другой голос из головы.
– Девушка, – сказал мужчина через плечо. Он ухмыльнулся и снова смерил ее взглядом с головы до ног. – Голая девушка. – Он рассмеялся и снова оглянулся. – Немного похожа на тебя. – Послышался шлепок, он сказал «ой!» и исчез.
Она наклонилась, размышляя, не заглянуть ли внутрь головы, откуда доносились шепот и шорох.
– Кто она такая?
– Понятия не имею.
Из головы появились мужчина и женщина. Одетые. Мужчина держал легкий коричневый пиджак.
– Брюки, – сказала она, указывая на яркие панталоны женщины, заправлявшей блузку.
– Не стой разинув рот, – сказала женщина мужчине, который стоял, улыбаясь ей. – Дай ей свой пиджак.
– С удовольствием, – сказал мужчина и протянул ей пиджак. Он отряхнул листья с рубашки и из волос.
Она посмотрела на его рубашку, потом надела пиджак, не без неловкости, но действуя правильно. Рукава пиджака, издававшего запах муксуса, были длинны, и ее ладони исчезли в них.
– Хэлло, – сказала она еще раз.
– Что ты тут расхэллокалась?! – сказала женщина. Кожа у нее была бледная, а волосы – золотистые.
Мужчина был высок. Он поклонился, ухмылка не сходила с его губ.
– Меня зовут Джил, – сказал он. – Джил Велтесери. – Он указал на женщину. – А это Лючия Чаймберс.
Она кивнула и улыбнулась женщине, на чьем лице в ответ мелькнула улыбка.
– А как зовут меня? – спросила она у мужчины.
– Как?… Не понял?
– Как зовут меня, – повторила она. – Ты – Джил Велтесери, она – Лючия Чаймберс. А кто я?
Несколько мгновений они молча смотрели на нее. Женщина опустила глаза и смахнула какую‑то пушинку с блузки. Спокойным голосом нараспев она произнесла:
– Ду‑роч‑ка.
Мужчина весело рассмеялся.
– А‑га, – сказал он.

2

Ветер незатупляющимся острием рассекал воздух, как проволочный нож, распиливал горло и легкие Гадфий с каждым ее затрудненным сиплым вдохом. Долина представляла собой абсолютно плоское, почти однообразное пространство шириной в четыре километра, расположившееся наклонно под потемневшим пурпурным небом; от головокружительной белизны начинали слезиться глаза. Пронзительный сухой ветер гулял под сводом цвета синяка и с причитаниями носился над стерильными пластами соли, поднимая пылевидные сухие частицы, которые превращали воздух в пескоструй для кожи.
Я – рыба, подумала Гадфий и, вероятно, рассмеялась бы, если бы могла сделать вдох. Рыба, извлеченная из теплых жидковатых глубин и брошенная на эту высокую соляную корку берега. И вот она лежит здесь, хватая ртом иссушающий воздух, и умирает под тонкой пленкой атмосферы, под небосводом, на половине которого среди белого дня ярко и немигающе светят звезды.
Она сделала знак ассистентке, та подала маленький кислородный цилиндр. Гадфий глотнула из маски холодную порцию газа, заполнившего ее легкие до самых дальних уголков.
Утром побывала на строительстве кислородного завода, а днем опробую их будущий продукт, подумала она. Она кивком поблагодарила помощницу и возвратила цилиндр.
– Пожалуй, нам лучше вернуться, главный ученый, – сказала женщина.
– Сейчас. – Гадфий подняла козырек с глаз и снова уставилась в бинокль.
Соленая пыль и песок кружились вихрями, образуя перед ней завесу, а от холодного ветра слезились глаза. Серо‑черные камни вблизи обсерватории были похожи на гигантские хоккейные шайбы. Каждый камень имел в диаметре около двух метров, в высоту – полметра и предположительно был из чистого гранита. Они двигались но этой долине уже в течение тысячелетия, скользя по местами отполированной до блеска поверхности соленой чаши, – случалось это каждый раз при выпадении снега и последующем ветре. Снег и лед, образующиеся здесь, превращались в воду с помощью системы трубопроводов, протянутых под долиной, и солнечного света, отраженного зеркалами на двадцатом уровне крепость‑башни, – сверкающей громады в трех километрах к северу.
Долина Скользящих Камней являла собой плоскую крышу комплекса гигантских комнат на восьмом уровне крепости; эти огромные, почти пустые и практически необитаемые пространства располагались словно по окружности огромной втулки; внешняя стена постройки с юго‑юго‑востока до запада была прорезана километровой высоты окнами. Всегда считалось, что мощная система углубленных трубопроводов и зеркал башни не допустит накопления в долине льда такой толщины, что крыша обрушится, хотя никто так и не знал, зачем крышу сделали горизонтальной. Неизвестно было также назначение камней и то, почему схема их движения отличается (хотя и незначительно, но совершенно очевидно) от той, по которой они должны были бы двигаться в соответствии с расчетами, проведенными на точнейших компьютерных программах и реальных моделях, доподлинно воспроизводящих среду их нахождения.
Мобильная обсерватория (трехэтажная сфера на восьми длинных ногах‑опорах, оснащенных двигателями и колесами, напоминающая громадного паука) вот уже сотни лет следовала за этими таинственными камнями по долине, собирая данные в колоссальных объемах, но не внося ничего существенного в понемногу стихающие споры о происхождении и назначении камней. Кое‑что удалось узнать, когда несколько столетий назад был проведен частичный анализ одного из камней, хотя новая информация и сводилась главным образом к тому, что при откалывании кусочков камня крепость‑башня с двадцатого уровня посылает луч (причем как днем, так и ночью), так четко сфокусированный, что исследователь мгновенно испаряется. Естественно, что новоприобретенная информация вела в тупик.
Гадфий посмотрела туда, где Долина Скользящих Камней переходила в темно‑багровое небо. По лицу ей, словно бритвой, резанул ледяной порыв ветра, и пришлось закрыть глаза. Соль, как песок, набивалась под веки. Она ощущала вкус соли, нос изнутри обжигало.
– Ну, ладно, – сказала она, с трудом вдыхая сухой воздух. Затем повернулась спиной к перилам, и ассистентке пришлось поддерживать ее по пути в шлюз.

– Круг начал образовываться в шесть тринадцать сегодня утром, – сообщила им старший наблюдатель. – Его формирование завершилось в шесть сорок две. Задействованы все тридцать два камня. Расстояния между камнями ровно по два метра, что равно их диаметру. Они образовали идеальный круг с точностью выше десятых долей миллиметра. Коэффициент отклонения от прогнозировавшегося движения на период образования нынешней конфигурации составил шестьдесят процентов. В прошлом он никогда не превышал двенадцати и трех десятых процента, а за прошедшие десять лет не выходил за пределы пяти процентов.
В столовой обсерватории сидели Гадфий, ее адъютант Расфлин и помощница Госкил, старший наблюдатель мобильной обсерватории Клиспейр и трое из четверых младших наблюдателей.
– И мы находимся точно в центре долины? – спросила Гадфий.
– Да. И опять с точностью до десятых долей миллиметра, – ответила Клиспейр – хрупкого вида преждевременно состарившаяся женщина с клочковатыми белыми волосами. Сорока годами раньше Гадфий знала ее по университету. И тем не менее, несмотря на возраст, она, как и другие наблюдатели, могла работать без дополнительного кислорода и подкачки, тогда как Гадфий это было не по силам. Она, Расфлин и Госкил могли сейчас дышать свободно только потому, что в обсерватории для их удобства чуть повысили давление. К тому же, говорила она себе, они всего за два часа поднялись с высоты около тысячи метров до восьми километров над уровнем моря, и обычные человеческие существа страдали бы тут от высотной болезни, к которой у нее был генетический иммунитет, – маленькое утешение.
– Но эта фигура все же образовалась не вокруг лаборатории.
– Нет, мадам. Мы стояли приблизительно в четверти километра отсюда почти строго на север и ждали ветра после вчерашних осадков и таяния. Камни начали двигаться в четыре сорок одну по модели «тэ‑восемь», с коэффициентом отклонения один. Они изменили направление…
– Может быть, визуальная демонстрация будет… нагляднее, – прервала ее Госкил.
Сидевшие за столом наблюдатели обменялись смущенными взглядами.
– К сожалению, – сказала Клиспейр, откашлявшись, – эта конфигурация образовалась во время профилактики системы слежения. – Она извиняющимся взглядом посмотрела на Гадфий. – Мы, конечно же, очень маленькое и, возможно, незначительное исследовательское подразделение, и я не знаю, в курсе ли вы моих отчетов за последние несколько лет. Я сообщала об учащении поломок оборудования и просила увеличить финансирование, но…
– Понятно, – нетерпеливо сказал Расфлин. – У вас явно нет имплантов, мадам, но я полагаю, кто‑нибудь из ваших сотрудников зафиксировал происходящее на свой инструментарий.
– К сожалению, нет, – со смущенным видом сказала Клиспейр. – Как оказалось, все наши сотрудники из Привилегированных.
Расфлин был потрясен. Рот у Госкил слегка приоткрылся.
Клиспейр, виновато улыбнувшись, развела руками.
– Ничего не поделаешь – таковы реалии.
– Значит, визуальной записи у вас нет, – сказал Расфлин, вкладывая в свою интонацию недоумение и раздражение.
Госкил, дунув, отбросила прядь волос с лица, вид у нее был мученический.
– Положение неприемлемое, – согласилась Клиспейр. – Наблюдатель Койр, – она кивнула в сторону одного из двух молодых мужчин, который застенчиво улыбнулся, – отснял кое‑что на свою камеру, но…
– Можно посмотреть? – спросил Расфлин, постукивая пальцами по столешнице.
– Конечно, только…
– Мадам, с вами все в порядке? – спросила Госкил у Гадфий.
– Да… то есть вообще‑то нет… – Гадфий уронила голову на свои руки, лежащие на столе, что‑то пробормотала и замерла.
– Господи!
– Наверно, нужен кислород…
– К сожалению, давление в обсерватории нельзя поднимать выше нынешнего уровня, а мы привыкли к… наше упущение. О господи!
– Спасибо. Мадам, кислорода.
– Пожалуй, нам надо отправляться назад…
– Пусть сначала полежит немного.
– Моя комната, конечно же, в вашем распоряжении.
– Ничего, я в порядке, – слабым голосом проговорила Гадфий. – Голова немного разболелась.
– Идемте. Если вы ей поможете… вот так.
– Я принесу кислород.
– Пожалуй, нам надо…
– … ей всегда все самой нужно увидеть.
– Ничего страшного.
– Вот сюда.
– Не делайте из этого трагедии… Очень неловко… Мне ужасно жаль.
– Мадам, прошу вас, экономьте дыхание.
– Ах да, извините. Очень неловко.
– Осторожно, ступеньки.
– Не торопитесь.
– Теперь сюда. Вы уж извините, здесь мало места. Позвольте, я…
Гадфий в маленьком помещении оглушали громкие голоса и другие звуки; она позволила уложить себя на узкую кровать, а на лицо ей снова надели кислородную маску.
– Позвольте, я с ней останусь. А вы посмотрите, что записал наблюдатель Койр. Я уверена, другие смогут ответить на все ваши вопросы…
– Вы уверены? Я могла бы…
– Не волнуйтесь, милочка. Пусть одна пожилая дама поухаживает за другой.
– Если вы уверены…
– Конечно же.
Потом она услышала щелчок и хрипловатое шипение – дверь затворилась. Гадфий открыла глаза.
Она увидела над собой нерешительно улыбающееся лицо Клиспейр.
Гадфий обвела комнату настороженным взглядом.
– Здесь безопасно, – прошептала Клиспейр, – если только мы не будем кричать.
– Клисп… – сказала Гадфий, садясь и протягивая руки.
Они обнялись.
– Рада тебя снова видеть, Гадфи.
– И я тоже, – прошептала Гадфий. Потом она взяла руки Клиспейр в свои и взволнованно заглянула в ее глаза. – Ну так рассказывай, подружка, что случилось. У нас был контакт с башней?
Клиспейр не смогла сдержать улыбки, в которой, впрочем, сквозила тревога.
– Что‑то вроде того, – сказала она.
– Рассказывай.

3

Граф Сессин умирал много раз. Один раз в авиакатастрофе, раз во время несчастного случая с батискафом, раз от руки убийцы, раз на дуэли, раз от руки ревнивой любовницы, раз от руки ревнивого мужа любовницы и раз от старости. И вот он вторично умер от руки наемника. Теперь наемником оказался мужчина, причина убийства была графу неясна, и – что самое главное – это была его последняя смерть. Теперь он был мертв физически и навсегда.
Местом первого инкриптового воскрешения Сессина была виртуальная версия его апартаментов в штабе Аэрокосмического клана в Атлантической башне; обычно возрождения примимортис  осуществлялись в привычной для них спокойной атмосфере в присутствии образов друзей и семьи.
Для своих последующих воскрешений он избрал необитаемый и уменьшенный в масштабе макет Серефы: именно здесь он и очнулся на кровати в одиночестве и, судя по всему, превосходным весенним утром.
Он лежал на кровати и поглядывал вокруг. Шелковые простыни, парчовые занавески, картины, написанные маслом, ковры на полу, стены, обитые деревянными панелями, высокие окна. Он чувствовал себя до странности спокойным и чисто вымытым.
Он провел рукой по розоватой шелковой простыне, выравнивая складки, потом закрыл глаза, пробормотал: «Speremus igitur» и снова открыл глаза.
Улыбка его была печальной.
– Ну вот, – сказал он.
Почти с первых дней появления того, что называлось Виртуальной Реальностью, существовало непреложное требование: даже самая глубокая и коренным образом измененная и исправленная виртуальная среда (в первую очередь именно такие среды) должна включать периоды сна (пусть и усеченные), а к концу каждого из них спящий должен видеть сновидение, где ему предложат опцию возвращения в реальность. Сессину, конечно же, такой возможности перед теперешним пробуждением не предлагалось, и повторение его личного кода для быстроты полного пробуждения лишний раз подтверждало, что происходившее не было частью произвольного виртуального сценария; большая реальность для него была уже невозможна – он имел дело с имитацией. Теперь он попал в крипт окончательно – окончательно и бесповоротно.
Сессин поднялся с кровати, дошагал до высоких окон и вышел на балкон. Воздух был свежий и прохладный, дул сильный ветер. Его пробрала дрожь, он поднял правую руку к лицу – посмотрел на пупырышки гусиной кожи, потом представил себе, что ветер прекратился. И ветер прекратился.
Он представил себе, что ветер подул снова, но теперь не холодный; через мгновение он почувствовал резкий чистый ветер в ноздрях и прохладу на обнаженной коже, но теперь дрожь уже не пробирала его.
Он подошел к перилам. Балкон располагался в одном из верхних пределов уменьшенной крепости и выходил на запад. На западной части внутреннего двора лежала тень замка, а темный силуэт крепость‑башни едва касался подножия куртины. Как и распорядился Сессин, никого вокруг не было видно, даже птиц и зверей. Небо, холмы вдалеке и сам замок выглядели полностью убедительно.
Он представил себя на крепость‑башне.
/и оказался там; внезапно очутился на ярко разукрашенных деревянных подмостках на вершине самой высокой башни замка – над ним были только древко с развевающимся флагом (его клана). Обзор отсюда был гораздо лучше – Сессин мог видеть океан далеко на востоке. Под перилами начиналась наклонная черепичная крыша, простирающаяся до круговой зубчатой стены.
Он ухватился за деревянные перила с такой силой, что костяшки пальцев у него побелели, потом присел и осмотрел перила – в форме перевернутой буквы «U» – снизу. Красная краска снизу была убедительно шероховатой, с маленькими пузырьками ровной затвердевшей краски около угла, образованного вертикальной и горизонтальной частью перил. Он прижал к одному из пузырьков ноготь большого пальца и с силой надавил на него. Когда он отвел палец, на полусфере краски отпечаталась канавка.
Он быстро поднырнул под перила, оттолкнулся и прыгнул, упал на наклонный черепичный склон крыши, перевернулся вокруг оси, больно ударился плечом и, перелетев сквозь зубцы, кувырком понесся к крутому скату крыши далеко внизу. Ветер все сильнее ревел у него в ушах но. мере приближения к нему крыши.
«Глупость какая», – сказал он, хватая ртом тугой воздух.
Он отменил травму плеча и решил… лететь; крыша внизу наклонилась, и он заскользил в сторону, рассекая воздух над замком.
Если бы он разбился насмерть об эту выстланную черепицей крышу, то это привело бы к еще одному – почти немедленному – новому рождению в той же кровати, с которой он только что поднялся; восьми жизням базовой реальности соответствуют восемь жизней здесь. Если ты желаешь закончить их, то будешь оставаться без сознания на протяжении траура и пробудишься на замедленный реальный и субъективный час, чтобы побеседовать с одним из скорбящих родственников и друзей; за этим сразу же следует уничтожение. Такой выбор довольно редок, но тем не менее он остается для тех, у кого депрессия или тоска простираются и за пределы смерти.
Летел он точно так, как помнил об этом по детским снам; это потребовало от разума безумного напряжения – все равно что крутить педали велосипеда, хотя твои ноги при этом и не двигаются. Если прекратить эти виртуально‑сонные усилия, то начнешь медленно падать на землю. Чем сильнее крутишь педали, тем выше поднимаешься. Ни усталости, ни страха он не чувствовал – только удивление и опьянение.
Какое‑то время Сессин летел вокруг замка: сначала он был голый, потом надел брюки, рубашку, смокинг. Он опустился на балкон спальни, в которой проснулся.
На столике у кровати его ждал легкий завтрак. Прежде на этом этапе (во всех своих других возрождениях с самого первого) он ел, потом предавался по полной утренней программе занятиям любовью с горничной – он помнил ее со своего позднего детства, и она была первой женщиной, к которой он вожделел, а также одной из немногих, которую не смог отблагодарить. Однако на сей раз он отменил завтрак, нарастающий голод и появление горничной. Не собирался он проводить несколько следующих личных месяцев и в библиотеке замка, перечитывая книги, слушая музыку, смотря фильмы и записанные пьесы и оперы, наблюдая дискуссии воссозданных древних (или принимая в них участие), воссозданные исторические происшествия или виртуальные вымыслы.
Он представил себе древний телефон у своей кровати и поднял трубку.
– Але? – Голос был приятный и бесполый.
– Хватит, – сказал он.
Замок исчез – он даже еще и трубку не успел повесить.

До его похорон оставалось еще достаточно времени.
На этом этапе (как и все мертвые, высокого или низкого положения, Привилегированные или нет) он должен был получить окончательное свидетельство суда крипта, свирепо беспристрастного. Как сказано в пословице: крипт глубок, а душа человеческая мелка. И чем мельче была душа, тем меньшая ее часть сохранялась в базе данных как независимая сущность; лишенные собственных мнений, с коэффициентом самобытности, близким к нулю, растворялись почти полностью в океанических глубинах информационных потоков крипта, насыщенных предшествующим знанием; после этого оставалась лишь тонкая пленка воспоминаний и краткое описание точной формы их бренной оболочки, а избытки их существ уничтожались криптом, который не выносил никакого дублирования.
Если вдруг потребуется снова вызвать эту личность к жизни в мире базового уровня, то ее можно будет в точности воспроизвести по имеющейся в крипте базе данных мыслящих типов.
Считалось, что неизбежность такого приговора стимулировала людей к работе над собой в обществе, которое, казалось, вполне могло функционировать почти без какого‑либо человеческого участия.
Сессину (даже не принадлежи он к Привилегированным), который на протяжении нескольких жизней усердно работал над собственным развитием, было гарантировано как практически, так и теоретически продолжение личностного существования в базе.
Даже если бы ему предстояла принудительная инкорпорация (а именно такая судьба со временем ждала всех малых мира сего), у него все равно хватило бы времени на то, что он задумал. Три дня в физической реальности до его похорон равнялись более чем восьмидесяти годам в ускоренной временной среде крипта. Времени достаточно, чтобы прожить еще одну жизнь после смерти, и вполне хватит, чтобы провести расследование причин убийства – если того пожелает умерший.

– Все данные со времени вашего убийства были, естественно, зафиксированы вашей биосистемой и переданы на записывающее устройство командирской машины и на компьютер. Компьютер был уничтожен вместе с машиной, когда ваш убийца принялся обстреливать из орудия камнехода транспорты конвоя, чем вызвал на себя ответный огонь. Что же касается записывающего устройства, то оно уцелело. Кроме того, поняв, что машина подвергается нападению, система передала свою функцию записи состояния на ближайшие машины конвоя, и эти распечатки совпадают с данными, имеющимися в самом записывающем устройстве. Таким образом, мы с высокой степенью вероятности можем допустить, что ваши последние воспоминания точны.
Конструкт главного крипт‑юриста Аэрокосмического клана формировался таким образом, чтобы отвечать потребностям клиентов; в случае Сессина это означало, что крипт‑юрист принял облик высокой, весьма привлекательной женщины, только вступившей в средний возраст. Длинные черные волосы убраны назад и связаны пучком, лицо почти без косметики, мужская одежда корпоративного стиля конца двадцатого века, говорит со спокойной уверенностью. Сессину это даже показалось забавным – именно такой образ идеально подходил для него и как слушатель, и как объект внимания. Ни вранья, ни лишних движений или жестов, ни ложного панибратства, ни жульничества, ни малейших попыток произвести впечатление или заискиваний. Учтено было и то, что он не умеет надолго сосредотачиваться и быстро начинает испытывать скуку – говорила женщина быстро. А в паузах он мог представлять ее раздетой (но поскольку она была самостоятельной сущностью в крипте, такая игра воображения приносила плоды ничуть не в большей мере, чем если бы они вдвоем были реальными людьми базовой реальности).
Он подумал, что конструкт мужского пола справился бы с задачей ничуть не хуже, но Сессину нравились умные, сообразительные, уверенные в себе женщины, и он презирал типовые модели таких конструктов, потому что расхожие представления требовали от них казаться немного уязвимыми, по‑девичьи капризными, а это предположительно заставило бы его почувствовать, что, несмотря на свою очевидную действенность и материальность, такая женщина является легкодоступной сексуально и уж никак не ровней ему.
Они сидели в хранилище Банка Англии времен Эдуарда VII. Сиденья под ними были сделаны из золотых брусков и обложены для мягкости слоями больших белых пятифутовых банкнот; перед ними стоял стол на колесиках, на каких обычно перевозят слитки. Примитивные электрические лампочки мигали на металлических стенах, в которых отражались стоики и штабеля золотых плиток. Сессин позаимствовал этот образ из литературы виртуальной реальности начала двадцать первого века.
– Что у нас имеется на моего убийцу?
– Его звали Джон Илсдрун Четвертый, лейтенант. Ни в происхождении, ни в поведении за последнее время ничего необычного. С его имплантами успели «поработать», и если он сохранится где‑либо в годной к употреблению форме, то не в общем теле крипта. Мы проводим углубленную проверку всех его жизней и контактов, но на это потребуется несколько дней.
– А что за послание он получил?
– Расшифрованная эхограмма гласит: «Veritas odium parit».
– «Истина порождает ненависть». Настоящая криптография.
Конструкт позволил себе улыбнуться.
В базовой реальности с момента его смерти не прошло и пяти минут, и большую часть этого времени он был без сознания; набор данных, в которых была зашифрована его личность, перед активацией приводился в соответствие с тщательно и всесторонне проверенными данными со времени и места его убийства; остатки командирской машины, где были убиты он и остальной экипаж, все еще догорали на растрескавшемся полу Комнаты Южного Вулкана. Конвою еще предстояло соответствующим образом перегруппироваться после предательской атаки молодого лейтенанта. Содиректоры Сессина по Аэрокосмическому клану были срочно вызваны на виртуальное заседание, которое ожидалось через субъективные полчаса, а на заседание в базовой реальности в Атлантической башне – через реальные два часа (в субъективном выражении через два года и три месяца); тем временем связались с его женой, которая пока не ответила.
– Проследите путь закодированного послания. Как оно сумело попасть в защищенные военные сети?
– Это расследуется. Юридические согласования, все довольно сложно.
Сессину это было понятно. Военных будет не так‑то легко убедить открыть свою базу данных для внешнего расследования.
– Я хочу запросить срочную аудиенцию у Адиджина.
– Вызываю дворец, королевские апартаменты… офис монарха… есть связь… кабинет личного секретаря его величества… вызов проходит… конструкт личного секретаря на линии в реальном времени. Заменить?
– Заменяйте.
Женщина исчезла, мгновенно превратившись в маленького худого человечка, облаченного в черный фрак, с длинной палкой в руке. Он обвел взглядом хранилище, встал, слегка кивнул головой, приветствуя Сессина, потом снова сел.
– Граф Сессин, – сказал он. – Король попросил меня передать вам, что он был потрясен, узнав о вашем убийстве. Он просил также выразить его глубочайшее сочувствие вам и тем, кто у вас остался. Еще он просил меня заверить вас, что будет сделано все возможное для искоренения ответственных за это грязное преступление.
– Спасибо. Я бы хотел как можно скорее получить аудиенцию у его величества.
– Его величество сможет уделить вам немного времени между другими встречами через двадцать реальных минут – приблизительно четыре месяца субъективных.
– Тогда я должен просить о срочной встрече.
– Я понимаю ваше потрясение, понимаю, что вы чувствуете, граф Сессин. Но его величество проводит сейчас важную встречу с представителями наступающих сил Часовни, обсуждаются условия мирного соглашения. Мы проинформировали его о вашей смерти, а он выразил вам соболезнования, о которых я только что сообщил. На это ушло все время, допустимое дипломатическим протоколом. Мы не можем больше прерывать переговоры с делегацией инженеров, не рискуя вызвать у них подозрения и не ставя под угрозу достижение соглашения.
Сессин задумался. Секретарь сидел, терпеливо улыбаясь ему. Взвешивая слова, Сессин заговорил снова.
– Меня беспокоит то, что сообщение, которое, судя но всему, было сигналом к моему убийству, было встроено в военную шифрограмму, посланную из штаба армии, а значит, что либо взломана система передачи информации, либо в штабе – не ниже чем на среднем уровне – сидит предатель. – Он помолчал, давая возможность высказаться секретарю, если тот пожелает, потом продолжил: – Король санкционировал полномасштабное военное расследование?
– Расследование санкционировано.
– На каком уровне?
– На уровне, соответствующем вашему положению, граф. На самом высоком уровне.
– С полным доступом к базам армии?
– Это невозможно. Тактические причины физически не позволяют армии без предварительной подготовки допускать к своим сетям посторонних. Необходимо все согласовать, получить разрешения в различных инстанциях, иначе будет включаться автоматическая блокировка системы безопасности. На все эти процедуры потребуется реальное время. Запросы уже посланы, однако…
– Спасибо, личный секретарь. Соедините меня с высшим военным командованием пятого уровня и заменяйтесь.
Конструкт успел напустить на себя раздраженный вид, прежде чем замениться на молодого солдата в полной униформе.
– Граф Сессин.
– Это пятый уровень? – Сессин нахмурился. – Я полагал…
Молодой солдат быстро извлек парадный меч из ножен и тем же движением полоснул им над столиком, отделяя голову Сессина от плеч.
«Что?!» – подумал тот, потом все помутилось перед его глазами.

Он проснулся в одиночестве в спальне, располагавшейся в башне Серефы уменьшенного масштаба; судя по всему, стояло превосходное весеннее утро.
Он лежал на кровати и поглядывал вокруг. Шелковые простыни, парчовые занавески, картины, написанные маслом, ковры на полу, стены, обитые деревянными панелями, высокие окна. Он чувствовал себя вымытым и обеспокоенным.
Закрыв глаза, он произнес «Speremus igitur» и снова открыл глаза.
Он улыбнулся встревоженной улыбкой. «Так‑так», – сказал он.
Он поднялся с кровати, оделся в то, что было на нем раньше, и вышел на балкон.
Внимание его привлекла точка вдалеке, где‑то над куртиной. Вокруг нее было что‑то вроде светового ореола, тонкий, неясный след за ней…
Он видел, как точка увеличивается, потом представил себя на крепость‑башне.
/Он снова стоял на ярко разукрашенной деревянной платформе, над ним на ветру развевался флаг. Он увидел, как ракета пробила кровлю крыши внизу и исчезла в башне, в которой он стоял несколько секунд назад. Башня взорвалась; на балкон вырвалось бледно‑желтое пламя, разметав по всему уровню камни. Рухнувшую от взрыва крышу подбросило; словно стая вспугнутых птиц, разлетелась во все стороны черепица.
Прямо через балконные окна. Сессин был удручен и ошарашен.
Он не видел и не слышал, что ударило его сзади, лишь уловил взрыв света и оглушающий удар.
Он проснулся в кровати один; судя по всему, стояло превосходное весеннее утро.
Он полежал несколько секунд, потом представил себя на вершине крепость‑башни.
/Он увидел первую ракету, пролетающую над куртиной на западе. Он повернулся и увидел другую, приближающуюся с востока. Они летели на одном с ним уровне и быстро приближались. Он вспомнил ощущение, которое испытал, когда услышал выстрелы внутри камнехода, и нырнул внутрь – узнать, что происходит. Он представил себе вид, открывающийся из внутреннего двора замка,
/потом из башни на южной куртине,
/потом на северной,
/потом из комплекса восточных ворот, /потом с низких холмов внутри замка. Все сооружение задрожало и исчезло в сотрясшей его серии взрывов, огненных вспышек. Высоко в воздух взмыли обломки камней и дерева – черные в окружающем их пламени.
– Сессин?
Он повернулся и увидел образ первой своей жены – она стояла на тропинке за ним, хорошенькая, как в день их первой встречи. Она никогда не называла меня… 
Она набросилась на него с куском рояльной струны – он и двинуться не успел. Обхватила его, опутала, продемонстрировав силу, никак не свойственную человеку.

Он проснулся в кровати один. Что это? Что происходит? Кто?… 
Свет в окне, что‑то…
Глупец! 
Потом свет повсюду.

Он проснулся на кровати.
– Аландр, – выдохнула молодая горничная рядом с ним, потянулась к нему.
Он был на палубе яхты клана, стоявшей вечером на якоре вблизи Стамбула; внизу темнел Босфор, наверху виднелись арки мостов‑близнецов. Сердце его колотилось. Он быстро оглянулся. Никого. Он поднял взгляд вверх. Что‑то вывалилось из‑за перил моста… он стал представлять себе… потом снова весь город осветился атомно‑ярким светом…

Он проснулся.
– Ала…
/Он лежал в кровати в своей квартире в штабе Аэрокосмического клана в Атлантической башне.
На него смотрел врач, лицо которого показалось ему знакомым, смотрел с сожалением. Молодой доктор разрядил пистолет, наведя его точно между глаз Сессина.
Он проснулся. – Ал…
/Он был в яслях цитадели клана Сиэтл. Над ним склонилась нянька. Его плач был вспорот ножом. И что‑то внутри его вскрикнуло: Семь! 

Он проснулся.
Он был в номере отеля – маленьком, безвкусно отделанном. Занавеси были задернуты, в номере горел свет. Он сидел. Сердце его стучало, холодный пот покрывал тело. Он отменил ложные физические симптомы своей паники, а потом начал представлять себе, что находится где‑то не здесь… но больше бежать ему было некуда, а поскольку он не знал, где находится, то решил, что это место ничуть не хуже других и можно побыть здесь некоторое время.
Что произошло? Что затевалось?
Он поднялся и подошел к окну, осторожно отодвинул краешек занавески, оставаясь при этом за стеной. Он предполагал, что, как только он выдаст свое местонахождение, на него сейчас же обрушится град пуль или еще одна ракета.
Он увидел темный город, порт в огромном тусклом пространстве, сплошь усеянном маленькими огоньками. Вдалеке за кранами и причалами плескалась темная вода. На равном расстоянии друг от друга в сумерках за чернильной водой виднелись огромные столбы, возникающие из широкого и низкого моря, как невероятно идеальной формы скалы, уходящие ввысь, к черному как смоль небосводу, который он скорее вспомнил, чем увидел.
Он по‑прежнему был в Серефе, точнее под ней, на контейнерном уровне. Порт назывался Ублиетт. На узкой улочке внизу все было тихо‑спокойно. За тенями высоких узких зданий напротив светились какие‑то огни, а в самом порту он видел корабли у причалов, краны, медленно ползущие туда‑сюда над ними, и некое движение в лужицах тускловатого желтого света на самих пристанях.
Он отпустил занавеску, оглядел комнату. Здесь почти ничего не было – небольшая кровать, стул, стол, ширма, шкафчик у кровати. Табличка на внутренней стороне двери гласила, что это седьмой номер на седьмом этаже гостиницы Спасения.
В ящике шкафчика он нашел бумажный конверт.
С надписью: Аландр Жованкс.
Так его звали до повышения.
Внутри лежал сложенный лист со словами: «Прочти меня».
Он прочел.

4

Баскул, йа знаю, што тибе эта тижало, но боха ради, иаринь, это всего лишь муравьишка.
Эта был неабыкновеный и уникальный муравей, мистер Золипария, гаварю йа ему, чуфствуя себя винава‑тым ф том, што с ней праизашло.
Мы внутри глазнова йаблока северной горгульи Розбрит в кабинете мистера Золипарии. У мистера Золипарии в кабинети йесть такая штука называитца тили‑фон куда можно гаварить (я дажи и ни знал, што у нива йесть такая, на правди гаваря, мне кажитця что он дажи смущон изза этава). Йа настаял и он свизался с ахраной штобы саапщить о праисшествии, хатя он им тока и сказал, што птица украла ценую древнюю каропку, а ни муравья. (Ваапщета каропка никакая ни древняя вофси, но эта ни имеит значения.) Йа попытался вызвать ахрану сам, как тока эта случилась, но ис прошлава опыта йа знайу што ани миня ни слушают патамушта йа маладой.
Мы надеялись, что птица, каторая украла Эргейтс была ис тех што акальтцованы с камирой и фсем таким, или ис тех за каторыми видетца пастаянае наблюдение в рамках праграмы маниторинга дикай природы или ф какихнибуть научных целях, но мы проста выдавали жилаимае за действительнае и нам канешна жи сказали што эта нитак. Ахраник спрасил коикакии дитали, но мистер Золипария ни очинь иадеитца што што‑нибудь иалучитца.
Ты ни должин сибя ни ф чем винить, эта был нисчастный случай, Баскул.
Йа эта знаю, мистер Золипария, но йа мок придатваратить этат нисчастный случай, йесли бы был внимательнее, наблюдательнее и ваапще прилежнее. Ну как йа мок дапустить штобы ана йела этат хлеп так вот на пирилах? Асобина ищо и патаму што йа вить видил этих птиц вдалике. Вить падумайти – хлеп! фсе знайут што птицы любят хлеп! (Я шлепаю сибя по ладонью по лбу, подумаф, каким жи идиотам йа был.)
Это йа винават, Баскул – вить йа хазяин и ваапще эта случилась в маем доми. Йа тоже должин был быть придусматрительние, но што сделана таво ни воротить.
Правда, мистер Золипария? Вы и ф самам дели так думаити?
Што ты хочишь этим сказать, маладой Баскул?
Йа вить ходок, мистер Золипария, не забывайти. (Тут йа прищюриваюсь, штобы показать иму, што йа эта впал‑не сирьезно.) Эти птицы…
Нет, Баскул! Ты ни имеишь права эта делать! Ты сума спятил или ваапще? Ты тока сибе мазги заплитешь йесли папробуишь.
Йа тока улыбайусь.
Йа ни знаю што вы знаити а том чиво делают ходоки, но сичас самае время вам расказать, йесли вы ни знайте (те кта знают впалне могут прапустить 5 или 6 следущих апзацсв и патом вернутца к прадалжению истории).
Ходок главным образам закидываит удачку в крипт и вытаскиваит какогонибуть старика или старуху и задает им вапросы и атвичаит на их вапросы. Эта штота вроди архиалагическава иследавания и социальнай работы, йесли сматреть на эта трезва и игнарировать то, что люди называют духовнай стараной фсиво этава.
Канешна там в крипте фсе давольна мрачна и неприятна, и бальшинство редек (а эта ребята и девчонки вы помнити) дажи надумать баятца а том, штобы с мертвыми паабщаться, йа уш ни гаварю а том штобы пригласить их сибе в голаву и иметь с ними какии дела. Для нас ходоков эта дела абычнае и никаких праблем истествино йесли ты видешь себя астарожно (считаитца што ходоков ни так уш и многа, хотя в аснавном эта изза таво што называится истественая убыль).
Так фсе дела ф том што ходоки используя свой природный дар праникают в крипт частична штобы узнать штонибудь ис прошлава а частична штобы исполнить абизатильства и завищания саатветствующиво ордина. Мой ордин называитца Бальшыи Малый Братья Багатых и мы изначальна искали в крипти души тех людей, каторые были такими багатыми што мама ни гарюй, но наши абязанасти с тех пор слихка расширились и типерь мы гаварим с любыми старыми пирдунами йесли тока им йесть чиво интиреснава сказать.
Вот как типерь фсе апстаит. Чем глубже уходишь ф крипт, тем нияение и грязнее там дила, так што чем больши времени прашло с тваей смерти, тем больши ты атрываишься ат риальнасти и ф канце канцоф даже если ты хочишь сахранить какоито падобие челавеческай формы, то фсе равно тибе не па силам такая сложнасть, а поели этава можит дажи случитца што тибя перивидут в животнае царства; твая личность (такая, какой ана становитца к этаму времени) переноситца в пантеру или птицу Рух или симурга или ката или акулу или арла или чиво угодна. Ваапщета эта с щитается чемта вроди привилегии. Многие редьки думайут што нет ничиво лутче чем стать птицей или чемта в этам роди.
Эти животный канечна же напрежниму включены в крипт их сопствиными инплантами и патаму их мазги патенциальна даступны ходоку, хатя тут фсе нипредсказуима штобы ни сказать апасна. Нипредсказуима патамушто никто этим ни занимаитца. Опасна паскольку то што ты пытаишея сделать в качистве ходока в таких апстаятильствах это папытатца вместить свой мозг чилавеческих размераф в голаву птицы. Для этава требуитца мастирство, но йа фсигда исхадил ис тиории, что паскоку май мысли выходят так сказать с падкруткай то асобино мне удайетца работа с двумя разными образами мыслей аднавримена, а патаму йа впал не ниплоха справляюсь с этай задачей – стать птицай и перилететь в их область крипта.
Вы уже наверна поняли што имена эта йа и сабира‑юсь сделать, а мистер Золипария вофеи не в васторги ат этай идеи.
Баскул, прашу тибя, гаварит он, пастарайся быть бла‑гаразумным. Вить эта фсиво тока муравей. А ты пака тока начинающий ходок.
Канешна мистер Золипария, гаварю йа. Но зато йа ходок, каторый ищо дажи ни начал абманыватца. Йа выдающийся ходок. Йа такой класный ходок што йа точна знаю што смагу найти эту птицу.
И што тагда? кричит мистер Золипария. Этат идиотский муравей можит уже мертф. Можит эта птица уже ее слопала! Зачем тибе мучить сибя штобы узнать аб этам?
Йесли так, то йа хачу знать, но йа не думайю што вы правы. Йа так думаю што эта птица не уранила и надейусь запомнила в каком мести, или…
Баскул, ты растроин. Пачиму бы тибе проста ни вернутца ф свой ордин, папытатца успакоитца и тагда фсе эта…
Мистер Золипария, тиха гаварю йа, йа вас благадарю за заботу, но фсе равно зделаю то што задумал што бы вы ни гаварили. Но фсе жи вам спасиба.
Мистер Золипария смотрит на миня иначи, ни так как прежди. Йа иво фсигда любил и йа фсигда уважал иво с тех самых пор как он аказался одним ис людей к кому миня паслали, когда поняли, што йа гаварю фпалне нарамальна вот тока думаю нимнога ни так + йа склонин делать то, што он мне гаварит – и имена он сказал, Вазможно ты станишь харошим ходоком, и ищо он пред‑лажил, штобы йа вел днивник, каторый вы и читаити типерь, но сичас мне фсе равно што он думаит или па крайний мери мне ни важна как плоха мне будит если йа ни паследую иво савету, патамушта йа знаю: йа проста должин эта сделать.
Ах дарагой мой Баскул, гаварит он и качаит галавой. Йа ни самниваюсь, ты сделаишь то о чем гаваришь и очинь прискорбно кагда живой чилавек сабираитца сделать такое ради такой ничтожнай твари как муравей.
Эта ни муравей, мистер Золипария, атвичаю йа чуствуя сибя ужасна взрослым. Эта йа.
Мистер Золипария трисет галавой. Эта ты и никакова чуства меры черт побири, вот што эта такой.
Все адно, гаварю йа. Ана была маим другам, она налагалась на миня, думала што са мной ана в бизапаснасти. Йа сделаю адну папытку. Йа чуствуйу што обязан сделать эта для ние.
Баскул, прашу тибя, ты тока надумай…
Ни вазражаити йесли йа здесь присяду, мистер Золипария?
Ну йесли ты аканчатильна ришил, то здесь пажалуй лутче чем гделиба в другом мести, но мне фсе эта ни нравитца.
Ни биспакойтись мистер Золипария. Это в буквальнам смысли ни больши сикунды.
Йа чемнибуть магу намочь?
Да. Дайте мни эту вашу ручку. Так. Йа типерь сяду вот здесь – йа сел на кортачки в кресле так штобы пад‑бароткам в калении и сунул ручку в рот.
агда учка ыпадит и маво рта, начинаю йа гаварить иму.
Ничиво ни нанимаю, Баскул.
Йа вытаскиваю ручку иза рта. Йа тока гаварил, что кагда ручка выпадит из маиво рта, пусть ана удариця а кавер, а патом тряханити миня и крикните, Баскул, праснись!
Баскул, усни, гаварит мистер Золипария.
Праснись! Кричу йа. Не усни, а праснись.
Праснись, павторяит мистер Золипария. Баскул, праснись. Он трисет галавой и иво фсиво трисет. Ах Баскул, божи мой, Баскул.
Йесли вы так уш биспакойтись, мистер Золипария, паймайти ручку прежди чем ана ударитца а кавер и разбудити миня. А сичас дайти мне адну минуту… Йа устраивайюсь штобы была удобние. Эта займет феиво сикунду, но нужна штобы тибе была камфортна, штобы ты был гатоф и спакоин.
Так. Йа гатоф.
Эта фсе будит очинь быстра, мистер Золипария. Вы гатовы? Йа снова суйу ручку в рот.
Ах Баскул, ах божи мой.
Начинаю.
Ах мой божи мой.
И вот йа атправляйусь в землю мертвых и уже фта‑рой рас за день, тока на этат рас фсе куда как сирьезние.

Эта фсе равно што пагружатца в небо на другой ста‑ране земли, не прайдя сначала черис землю. Эта фсе равно што вплывать в землю и небо аднавримена, фсе равно што станавитца линией, а ни точкай, пагружатца в глубины и васхадить на высоты, а патом выпускать ветки как дерива, как платан, как агромный куст савиршена ииримишафшийся с зимлею и небам, а патом чуфствуишь‑сибя так, бутта все эти частички уже больши ни проста частички земли или малекулы воздуха, а бутта фсе ани вдрук стали малинькими афтаномными системами сами па сибе; книга, библиатека, чилавек; мир… и ты са фсем этим саединен, невзирая ни на какие барьеры словна ты клетка мозга в глубине зирнистай серай кашицы мозга полнастью закрытая но саидиненая с другими клетками заполниная их камуникациоными сигналами и отпущеная на свабоду феей этай замурованай мешанинай.
Трахтарарах; праносисся сквось верхний ачевиднаи слаи каторыи саатветствуют внешним уравням мозга – рацианальным, разумным лихко панимаемым слаям – в первый из углубленных этажей, пат чирепную каропку, пат кару, пат фотосферу, пат очивиднае.
И ват здесьта нужна быть астарожным; эта фсе равно што аказаться ночью в ни очинь благаприйатнам рай‑они бальшова темнава горада тока послажнее гаразда паслажнее.
Здесь важна правильна думать. Больши ничево ат вас ни требуитца. Вы далжны правильна думать. Вы далжны быть смелам и асматрительнам вы далжны быть благаразумным и савиршена сумашетшим. На самае глав‑нае вы далжны быть умнам и быть изабритатильнам. Вы далжны уметь нользаватца всем што йесть вакруг вас и в этамта фся и суть. Крипт эта то што называитца саатнасящийся сам с сабой а эта значит што (да апридиленава мамента) он азначаит имена тошто вы ат пиво хатите и проявляит сибя перет вами так штобы вы магли эта нанять наилутчим образам. Так што на самам дели ат вас зависит, как вы им васпользуитись. Дела в вашей изабритательнасти и вот пачиму аткравена гаваря эта инфармационая срида для маладых людей.
Ну да йато знал што мне нужна, а патаму и думал птица. 
И вдруг йа аказался ф какомта темнам здании над нияеными мигающими агнями горада с бальшими миталическими скульптурами птиц жуткава вида; йа слышал многа птичьих крикаф и карканья вакрук, но самих птиц не была видна, тока шум от них, а пат нагами штота хрустящие и мяккае и пахнет кислатой (или щелачью – адно ис двух).
Йа принюхался и осторожна пашол впирет, а патом запрыгнул на адну из бальших миталических птиц и присел на ней крылья раскинул ф стораны и сматрю сквось темнату горада испищреную точками агней сматрю ни мигая ни увижу ли какова движения и апускаю голаву время ат времини и засовываю ие сибе пат крылья с прутикам што диржу у сибя ф клюви так бута чищу сибя или штонибуть.
Увидел кот маиво прабуждения в форми кальца у миня на левай наге. Хараша што он там йесть на фсякий случай йесли што пайдет ни так и/или мистер Золипария абмишулитца.
… Так и аставался там какоито время, сидел терпелива и сматрел.
Так чиво тибе нада? – сказал гол ас сверху и сзади.
Ничиво асобинава, сказал йа ни паварачиваясь. Йа чуствовал ветачку у сибя в клюви, но гаварить изза ние была ничуть ни труднее.
Тибе наверна штота нада иначи тибя бы здесь не было.
Эта правда, сказал йа. Йа тут ищу коекаво.
Каво?
Патирял друга. Однонасестницу. Хачу ие найти.
У нас у фсех друзья каторых мы хатели бы найти.
Эта случилась тока што. Полчиса назат. Ие унесли с севирнай горгульи Розбрит.
Севирнай што?
Эта значит… (эта сложна – нада выхадить на верхний уравинь данных, тагда как йа нахажусь в нервам круги пагружения, но мне удаетца)… такая архитиктурнае украшение, сказал йа (палучилась). Розбрит. На севера‑запади бальшова зала.
И кто ие унес?
Барадач‑йагнятник, сказал йа (до этава йа дажи ни знал пра такова.)
Так. И што ты за эта дашь?
Йа вить здесь, правда? Йа ходок. Вот тибе мае слова. Йа тибя ни забуду йесли ты мне паможишь. Пасматри в миня йесли хочишь, убидись што йа гаварю правду.
Ни слипой.
Йа и ни думал што ты слипой.
Эта птица – ты видил на ней какиинибуть приметы?
Эта был барадач‑йагнятник больши мне ничиво неизвестна, но их наверна была ни такуж и многа в севи‑розападнай части бальшова зала 1/2 часа назат.
Барадачи‑йагнятники в паследние время какиита страные, но йа паснрашиваю.
Спасиба.
(трипитание крыльеф, а патом:)
Ну щитай тибе павизло…
… патом был жуткий птичий крик и карк и мне пришлось павирнутца и пасматреть и йа увидил агромнуйу‑приагромнуйу птицу в воздухи за и надо мной, а у ние в кактях была другая птица – разорваная. Бальшая птица была красначерная на чернам и страшная как смерть и йа чуфствовал патоки воздуха ат ие крыльеф на маем лице. Ана висела в воздухи, крылья вытянуты и так бьют, што про100 ужас, бутта каво распяли, и так трисла мертваю птицу ф сваих кактях, што ие крофь хлистала мне в глаза.
Ты задайешь вапросы, дитя? фскрикнула птица.
Йа пытаюсь найти друга, сказал йа, делая вит што мне ни страшна. Йа развирнулся на чом сидел штобы быть лицом к красначернай птице. Ветачку фсе ищо диржал у сибя ф клюви.
Она падняла адну ногу – три кактя вверх адин внис. Видишь эти три кактя? сказала ана.
Ну. (Ваапщета пара сматыватца, но йа диржу пат кантролем пути отступления и думаю о кольце у миня на ноге с кодом прабуждения.)
Йесли ты на счет три ни убирешься атсюда в риаль‑насть то пажалеишь, гаварит красная птица. Ты миня понял? Начинаю считать: 1.
Йа вить тока ищу друга.
2.
Эта фсиволишь муравей. Йа тока ищу малинькава муравья каторый был маим другам.
3.
Што тут у вас ваще за хирня такая праисходит? Пачиму никакова уважения к… (и йа типерь сердита кричу и раняю ветачку ис клюва).
И тагда агромная красная птица выдвигаит впиред сваю акрававлиную ногу бутта она у ние устроина как тилископ, тянитца к маей галаве абвиваитца вакрук ние и прежди чем йа успиваю чиволибо сделать сплющиваит миня и йа чуствую как миня залавливает в материю миталическай птицы на каторай йа сижу и черес здание, частью каторава и йавляитца эта птица, и черес горот и черес фсе и черес землю внис и фсе нижи и нижи и нижи но хужи тошто йа чуствую што кальцо на маей наге с кодам прабуждения исчезла патамушта иво сарвала эта бальшая красная птица кагда ударила миня, а йа канечна же никак ни магу вспомнит этава нраклятава кода прабуждения и тем временим ухажу фсе дальши и дальши и дальши внис и думаю: Вот вить чорт…

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

1

– Это, наверно, она. Доброе утро, юная дама.
– Доброе утро, юная дама.
– Что‑что?… Ах нет, хотя я и польщен.
– Разве вы не юная дама?
– Не юная и ничуть не дама. Меня зовут Пьетер Велтесери. Насколько я понимаю, ваше имя вам может быть и неизвестно, но…
– Неизвестно.
– Так и есть. Что ж, позвольте мне приветствовать вас на нашей земле и в нашем доме – и то и другое называется Дженабилис. Прошу вас, садитесь… То есть я хотел… Может, все же лучше стул? Вон там, за вами. Видите? Вот так.
– Ах, не на пол – на стул.
– Ну вот, хорошо. А теперь… вы меня извините?… Джил, я вижу срам этой молодой дамы, и, несмотря на мои преклонные года, я смущаюсь, хотя возбуждает это скорее воспоминания, нежели плоть. Можем мы дать ей еще какую‑нибудь одежду? Что‑нибудь прикрывающее побольше, чем твой пиджак, который не прячет вообще ничего?
– Извини, дядя.
– … Что это ты на меня так смотришь?
– Брось, Лючия, можешь ты ей дать что‑нибудь свое?
– Мочь‑то могу. Но она еще даже не помылась, и вообще. Видели, какие у нее подошвы? Ну ладно, хорошо…
– … Подружка моего племянника принесет вам что‑нибудь из одежды. Я подумал, может, она отведет вас… хотя бог с ним. Может быть, хотите подойти к окну, вот сюда? Вид английского сада в особенности приятен для глаза. Джил, может быть, наша молодая гостья хочет что‑нибудь выпить?
– Я займусь этим, дядя.
Второй мужчина – конечно, не дама, ведь дамами называют женщин, таких, как она сама (ей пришлось поискать слово, чтобы передать то, что она теперь чувствовала; слово нашлось – смущение), – второй мужчина, пожилой и слегка сутулый, с морщинистым лицом, кивнул на одно из окон, и они оба направились туда, а первый мужчина, молодой, на секунду закрыл глаза. Из окна открывался вид на сад камней и цветов, разбитый в необычной манере – частью живописно‑беспорядочный, частью геометрически правильный. Небольшие гусеничные машины резво ползали между клумб, подрезая кусты, удаляя завядшие бутоны.
Чуть позже в комнате появилось нечто на колесиках: оно тихонько жужжало и везло поднос, на котором стояли четыре стакана, бутылки и невысокие графины с чем‑то внутри. Потом появилась Лючия Чаймберс с одеждой и отвела ее в боковую комнату, где показала, как надеть шорты, трусики и рубашку.
Несколько мгновений они смотрели на свои отражения в высоком зеркале.
– Совсем улетела? – тихим голосом спросила Лючия Чаймберс.
Она взглянула на Лючию Чаймберс.
– Потому что если да, то я хочу знать, на чем именно.
– Улетела, – повторила она, нахмурившись (и глядя на себя, нахмуренную, в зеркало). – Залетела, ты имеешь сказать? То есть я хочу сказать, ты хочешь сказать?
– Оставим это, – вздохнула другая женщина. – Давай‑ка выкатывайся отсюда. Может, старику удастся из тебя что‑нибудь выудить?

– Я думаю, что она, наверно, асура, – сказал за ленчем Пьетер Велтесери.
Целое утро он терпеливо задавал девушке вопросы, пытаясь выяснить, какие у нее есть воспоминания. Ему удалось узнать, что она появилась из клановой усыпальницы несколькими часами ранее. По всей видимости, ее искусственно возродили тем способом, каким возрождают члена семьи, если ко времени его запланированного воссоздания среди членов клана не обнаруживается беременных. Она родилась внезапно, в одиночестве и сразу во взрослой форме, и потому, на его взгляд, представляет собой уникальное явление. У нее обширный словарь, но она, похоже, не уверена в том, как им пользоваться, хотя впечатление такое, что ее лингвистические навыки значительно развились всего за два часа их разговора.
Джил и Лючия какое‑то время поприсутствовали на этом мягком допросе, потом им это надоело, и они отправились купаться. На ленч все собрались снова, но если Пьетер рассчитывал произвести впечатление на племянника и Лючию нововыявленными языковыми навыками их гостьи, то его, похоже, ждало разочарование. Большое количество пищи словно вышибло из ее головы все мысли о разговорах.
Они сидели в одном углу обеденного стола. Окна были раскрыты на веранду, и занавеси слегка раскачивались.
Пьетер и молодые любовники расположились друг напротив друга, а их чудаковатая гостья – во главе стола. Под воротник ее блузки засунули огромную салфетку, другую положили на колени. Она хмурилась, вздыхала и опускала голову чуть не вровень со столом, пытаясь орудовать ножом, вилкой и ложкой для поглощения еды с тарелки.
Джил и Лючия обменялись взглядами. Пьетер посмотрел, как молодая женщина за столом старается расправиться с клешней омара, действуя не тем концом тяжелой ложки, и вздохнул.
– По зрелом размышлении, дары моря, видимо, были ошибкой.
Кусочки красно‑белого панциря разлетелись по столу. Гостья издала довольное урчание и, понюхав показавшееся из‑под панциря мясо, высосала его, потом откинулась к спинке стула; жуя открытым ртом и счастливо улыбаясь, она поглядывала на трех остальных сидящих за столом. Зажужжал и включился сервитор под столом, принявшись убирать остатки еды, что уронила девушка. Она посмотрела на сервитор и скинула на пол со стола новые куски омара.
– А что именно означает этот самый ажур? – спросила Лючия Пьетера.
– И я тоже не могу найти это слово, – сказал Джил, улыбаясь Лючии и сжимая ее руку. Как и та, он ел одной рукой.
– Асура, – поправил ее Пьетер, втайне довольный, хотя и недоумевая: неужели эти двое молодых не смогли найти это слово в своих инструментариях или они просто хотели показаться вежливыми? – Это слово на хинди прежде означало «демон или гигант, противостоящий богам», – сказал он.
Лючия напустила на себя раздраженный вид – Пьетер уже знал, что такова ее реакция на все, что не выражено через импланты, хотя, по ее мнению, должно бы. Те, кто впервые переживает лихорадку увлечения, вожделения или любви, почти всегда предпочитают безмолвный обмен мыслями через импланты, отказываясь от живой речи, которая кажется им физически отталкивающей и неуклюжей. И хотя Пьетер не думал, что Лючия ревнует к гостье (тем более что Джил уделял девушке лишь мимолетное внимание), ей определенно были не по душе ее появление и тот факт, что Пьетер предложил им общаться живой речью из уважения к девушке, судя по всему, начисто лишенной имплантов.
– На хинди, гм, – сказал Джил; ему явно пришлось обратиться к импланту в поисках этого слова. – А что же «асура» значит сегодня? – Он улыбнулся Лючии, снова сжав ее руку под столом.
– Это нечто вроде… непосредственности, можно сказать, – ответил Пьетер (подумав с озорством, что и это им обоим придется проверить по имплантам). Он подцепил на ложку немного мяса омара и принялся задумчиво его жевать, наблюдая, как девушка расшвыривает скорлупки все дальше и дальше по полу, играя с сервитором, который, описав зигзаг, направился к окнам. – Нечто созданное полубеспорядочно базой данных или какой‑либо отдельной системой по внутренним соображениям, – продолжил он, промокая губы салфеткой. – Обычно для содействия необходимым изменениям, обеспечить которые изнутри невозможно. Непредсказуемая переменная. Бесхитростность.
Лючия бросила взгляд на девушку.
– Почему она появилась здесь? Пьетер пожал плечами.
– А почему нет?
– Она ведь не имеет никакого отношения к клану, да? Она не принадлежит ни к одной из наших семей, – сказала Лючия, понизив голос, хотя девушка, казалось, и не слушала, продолжая бросать кусочки омарова панциря, которые падали все ближе и ближе к окну. – Так зачем же ей понадобилось возникать из нашей усыпальницы? Немного бесцеремонно, а?
– Я думаю, это дело случая, – сказал Пьетер, немного нахмурившись. – Но как бы то ни было, она здесь, и нам надо решить, что делать с ней дальше.
– А что обычно делают с… асурами? – спросил Джил.
– По‑моему, дают кров и не препятствуют им, когда те захотят уйти, – сказал Пьетер. – Как и с любыми гостями.
Девушка прицелилась и бросила кусочек панциря омара, тот, пролетев между чуть вздутыми от ветерка занавесками, ударился о кромку открытой рамы, срикошетировал и, перепрыгнув через перила балкона, исчез в саду. Последовавший за ним сервитор наткнулся на перила и встал. Он щелкнул несколько раз, а потом вернулся в комнату. На лице девушки отразилось разочарование.
– А куда она может пойти? – спросила Лючия.
– Не знаю, – признался Пьетер, кивая на гостью. – Может, она знает. – Он отхлебнул вина.
Все посмотрели на нее. Она держала еще один кусочек омара в поднятой руке и целилась, прищурив один глаз. Джил и Лючия обменялись взглядами.
– Но что именно она должна делать! – спросил Джил.
– Опять же не имею понятия, – признал Пьетер. – Может быть, она сделает новый вклад в какой‑нибудь раздел базы данных. А может быть – хотя это менее вероятно, – она то, что называется системным тестом. Настроечный сигнал, единственная цель которого – обеспечить работу системы, если когда‑либо в будущем ту используют, так сказать, в чрезвычайной обстановке.
Лючия и Джил снова посмотрели друг на друга.
– Это может быть как‑то связано со Вторжением? – спросил Джил, посерьезнев. Он снова сжал руку Лючии.
– Не исключено, – сказал Пьетер, размахивая вилкой и одновременно разглядывая устрицу в своей тарелке. – Хотя, возможно, и нет.
– А что, если она не просто тест‑сигнал? – спросил Джил подчеркнуто терпеливо – Что она будет делать тогда? – Он заново наполнил стаканы – Лючии и свой.
– Ну, тогда она, вероятно, отправится туда, куда должна отправиться, и доставит послание.
– Да она и говорить‑то связно не может, – фыркнула Лючия. – Как же она сможет доставить послание?
– У нее даже имплантов нет, – добавил Джил.
– Послание может иметь необычную форму, – сказал Пьетер. – Оно может быть зашифровано в расположении веснушек, в форме радужки глаза, или в рисунке кожи на кончике пальца, или в составе ее кишечной флоры, или даже в ее генетическом коде.
– И это послание представляет собой нечто такое, что известно и в то же время неизвестно базе данных?
– Именно. Или оно может исходить от какой‑нибудь системы, которая не является частью основной базы и не может обмениваться с нею данными.
Девушка смотрела, как Джил потягивает вино. Она попробовала подражать ему и расплескала совсем немного.
– Машины, которые не могут обмениваться данными? – со смехом сказала Лючия. – Но это же… – Она сделала неопределенное движение рукой.
– Зато могут обмениваться болезнями, – тихо сказал Пьетер, складывая свою салфетку.
Их юная гостья, похоже, приобщалась к спиртному.
– И что с того? – сказала Лючия, бросив презрительный взгляд на девушку.
– Ну, чего уж теперь, – примирительно сказал Джил, поглаживая руку Лючии и обращаясь к дяде, – она здесь, и она наша гостья. Она даже забавна этой своей сверхъестественной наивностью. Слава богу, она, кажется, не справляет нужду где попало.
– Будем надеяться, – сказала Лючия. – А мы никому не должны сообщить о ней?
– Да, видимо, следует доложить о ее появлении властям, – согласился Пьетер. – Но никакой спешки нет.
Девушка откинулась к спинке стула, рыгнула. Она явно была довольна собой. Потом она пукнула и вроде бы немного смутилась, но потом изобразила ухмылку.
– Ветер, – сказала она, кивая трем остальным.
Пьетер улыбнулся. Джил расхохотался. Лючия несколько секунд внимательно смотрела на девушку. Потом с чопорным видом сняла с себя салфетку.
– Я прилягу, – объявила она, вставая.
Джил тоже встал, продолжая держать Лючию за руку.
– И я тоже, – сказал он, широко улыбаясь. Пьетер кивнул им в ответ, и молодые люди вышли.
Он повернулся к девушке. Та рукавом блузки размазывала жир на губах, а кулаком другой руки постукивала себя в грудь.
– Асура, – сказала она, торжественно улыбаясь, и снова рыгнула.
Пьетер едва заметно улыбнулся.
– Именно.

2

– Сигнал поступил вчера в полдень, – быстро и спокойно сказала Клиспейр. – Обсерватория была неподвижна. Гадфи, – она тихонько рассмеялась, – все наши приготовления и криптография оказались бесполезными. Сигнал поступил световой, тут мы не ошиблись, но не каким‑нибудь древним шифром или на необычных волнах, не модулированный ни частотно, ни амплитудно. Они просто манипулировали лучом, чтобы на долине появлялись буквы – светящиеся линии, похожие на солнечные зайчики на стенах или потолке.
– И что же там говорилось? – спросила Гадфий. Они сидели рядом на маленькой кровати, опустив занавески, пригасив свет и разговаривая шепотом, как школьницы, замышляющие какую‑нибудь проказу. Она не знала точно, отчего закружилась голова – было ли это старое воспоминание, или естественная реакция на разреженный воздух обсерватории, или воздействие разговора.
Клиспейр рассмеялась.
– Поначалу там говорилось одно: «Переместитесь», – сказала она. – Ах, Гадфи, посмотрела бы ты на нас. Мы вперились в эти буквы на соляных проплешинах и глазели целую минуту, прежде чем смогли собраться с мыслями и решить, что даже если мы в самом деле рехнулись и имеем дело с массовой галлюцинацией, то все же можем перейти на другое место. Так мы и сделали – сдвинулись на несколько метров в сторону. Буквы остались там, где были, потом исчезли. Когда они появились снова, нам показалось, будто они преследуют нас.
– Но что они?…
– Ш‑ш‑ш! Я как раз об этом и говорю! – Она потянула у себя на шее цепочку, вытащила маленькую авторучку, развинтила ее и достала клочок бумажки, развернула и протянула Гадфий. – Они поступали группами каждые восемь секунд. Вот, почитай сама.
Гадфий уставилась на каракули.

* (вспышка) ПЕРЕМЕСТИТЕСЬ /
ТЕПЕРЬ НАЗАД /
СПАСИБО /
ЛЮБОВЬ ЕСТЬ БОГ / ВСЕ СВЯТЫ / * МЫ ОТМЕТИЛИ / ЧТО ВЫ ПЫТАЛИСЬ / СВЯЗАТЬСЯ С / НАМИ В ПРОШЛОМ / ОДНАКО БУДЬТЕ ГОТОВЫ / РЕЗЕРВНЫЕ СИСТЕМЫ / ТОГДА ФУНКЦИОНИРОВАВШИЕ/ НЕ ИМЕЛИ РАЗРЕШЕНИЯ / ОТВЕЧАТЬ ИЛИ НЕ ПОЛУЧИЛИ САНКЦИИ / НАЧАТЬ / НАШУ РЕАКТИВАЦИЮ / ТЕПЕРЬ ЭТО / ПРОИЗОШЛО ИЗ‑ЗА / ПРИБЛИЖЕНИЯ СОЛНЕЧНОЙ СИСТЕМЫ / К МЕЖЗВЕЗДНОМУ / ПЫЛЕВОМУ ОБЛАКУ / ЧТО ВЫ НАЗЫВАЕТЕ / ВТОРЖЕНИЕМ / ЭТО КАСАЕТСЯ ВСЕХ НАС / ТЕКУЩИЕ ОЦЕНКИ / ВОЗДЕЙСТВИЯ НА ЗЕМЛЮ / ДАЮТ ОСНОВАНИЯ ДЛЯ / ТРЕВОГИ / МЫ НЕ / ПОЛУЧИЛИ И / ПОЛАГАЕМ / НЕ ПОЛУЧАЛИ И ВЫ КАКИХ‑ЛИБО / СООБЩЕНИЙ ОТ / ВНЕЗЕМНЫХ ИСТОЧНИКОВ / А ПОТОМУ ДОЛЖНЫ ДЕЙСТВОВАТЬ / САМОСТОЯТЕЛЬНО ЧТОБЫ СПАСТИ / СЕБЯ / ВАРИАНТЫ ДЕЙСТВИЙ / ВКЛЮЧАЮТ ТЕКУЩИЕ / НИЖНЕГО УРОВНЯ / ПОПЫТКИ СОЗДАТЬ / РАКЕТЫ ДЛЯ / ЭВАКУАЦИИ / ЭТО ПОЧТИ / НАВЕРНЯКА ОБРЕЧЕНО НА НЕУДАЧУ / ИЗВЕСТНО / ЧТО СЕКЦИИ НИЖНИХ / УРОВНЕЙ КОНКУРИРУЮТ / АГРЕССИВНО ЗА / ВСПОМОГАТЕЛЬНЫЕ КОСМИЧЕСКИЕ / ТЕХНОЛОГИИ НО И ЭТО / ВРЯД ЛИ / ДАСТ РЕЗУЛЬТАТ / ОТМЕЧАЕТСЯ ТАКЖЕ ОПАСНОСТЬ / РАБОТ НА СОЛАРЕ Л5С‑3 / * БУДЕТ СВЯТ / ЦЕНТР / ОТСУТСТВИЕ / КОТОРОЕ ДАЕТ СИЛУ / ПРИДАЕТ СМЫСЛ / * ЗНАЧИТЕЛЬНАЯ УГРОЗА / ЦЕЛОСТНОСТИ МАТЕРИАЛА / ПРАВИЛЬНОЕ РЕШЕНИЕ ДОЛЖНО / ЛЕЖАТЬ В КРИПТОСФЕРЕ / ИЛИ ПОДОБНОЙ / НО КОММУНИКАТИВНО / ОБОСОБЛЕННОЙ ПОДСИСТЕМЕ / МЫ ПОЛАГАЕМ КАК / ВИДИМО ПОЛАГАЕТЕ И ВЫ / ЧТО СУЩЕСТВУЕТ ТЕХНОЛОГИЯ / КОТОРАЯ МОЖЕТ СПАСТИ ВСЕХ
НАС / НО ДОСТУП К НЕЙ / ЗАТРУДНЕН И МЫ / НЕ МОЖЕМ / СВЯЗАТЬСЯ / С КРИПТОСФЕРОЙ / НЕПОСРЕДСТВЕННО / ИЗ‑ЗА НЫНЕШНЕГО ХАОТИЧЕСКОГО / ИНФИЦИРОВАННОГО СОСТОЯНИЯ / ТАКОВОЙ / ДОПУСКАЯ ВЕРНОСТЬ СЛУХОВ / О СУЩЕСТВОВАНИИ ЧРЕЗВЫЧАЙНЫХ / МЕТАПРОТОКОЛОВ / МЫ ПРИЗЫВАЕМ ВАС / БЫТЬ ВНИМАТЕЛЬНЫМИ / КАК БУДЕМ ВНИМАТЕЛЬНЫ И МЫ / НА ПРЕДМЕТ ПОЯВЛЕНИЯ / ВНЕШНИХ ДАННЫХ / ОБ АВАРИЙНОМ ИЛИ / СИСТЕМНОМ ЭМИССАРЕ / (АСУРЕ) / ПРОСИМ ТАКЖЕ ОТМЕТИТЬ / МЫ ПОЛАГАЕМ УПРАВЛЯЮЩИЕ / СЕКЦИИ ИЛИ НИЖНИЕ / УРОВНИ ЗНАЮТ ЧТО ИХ / ОЧЕВИДНЫЕ ПОПЫТКИ / БЕГСТВА ОБРЕЧЕНЫ / НА ПРОВАЛ / МЫ СПРАШИВАЕМ / ПОЧЕМУ / ОТВЕТА ЖДЕМ ТОЛЬКО ПО / ГЕЛИОСЕМАФОРУ ИЛИ / СИГНАЛЬНОЙ ЛАМПЕ / * ЛЮБОВЬ ЕСТЬ ВЕРА / ЕСТЬ НЕЗНАНИЕ / БУДЬТЕ ВСЕ СВЯТЫ / В ГЛАЗАХ / ВЕЛИКОГО НИЧТО / ШАНТИ / КОНЕЦ *

Она не смогла воспринять все написанное; принялась изучать текст внимательнее, дошла до половины, снова потеряла смысл, начала медленнее, потом прочла его полностью во второй раз.
Гадфий закончила чтение, но оторвать взгляда от клочка бумажки не могла. Она чувствовала, как глаза вылезают у нее из орбит, как натянулась кожа вокруг них. Голова все еще кружилась. Она проглотила слюну и посмотрела на улыбающееся, сияющее лицо Клиспейр.
Послышался стук в дверь.
– Мадам, – раздался приглушенный голос Расфлина.
Гадфий откашлялась.
– Я жива, Расфлин, – отозвалась она, голос у нее слегка дрожал. – Полежу немного. Минут десять.
– Хорошо, мадам.
Она почувствовала сомнение.
– Ты что‑то хочешь добавить, Расфлин?
– Мы не должны тут задерживаться, главный ученый… к тому же поступило срочное сообщение из офиса гадателя. Он хочет увидеться с вами.
– Скажи, что мы выезжаем через десять минут.
– Хорошо, мадам.
Они подождали несколько секунд, потом Клиспейр взяла другую женщину за плечи, бросила взгляд на бумажку, которую держала Гадфий.
– Я понимаю, что кое‑что тут может показаться просто чепухой, но все равно, разве это не выдающееся событие?
Гадфий кивнула. Она трясущейся рукой потрогала лоб, а другой похлопала Клиспейр по плечу.
– Да, и очень опасное, – сказала она.
– Ты и вправду так думаешь? – спросила Клиспейр.
– Конечно! Если служба безопасности узнает об этом, нам всем конец.
– А если тебе удастся как‑нибудь довести это до короля, ты не думаешь, что его намерения изменятся? Я хочу сказать, он поймет, что лучше всего нам начать работать всем вмес…
– Нет! – в ужасе воскликнула Гадфий. Она потрясла другую женщину за плечи. – Клиспейр! В послании говорится, что у короля и его окружения есть какие‑то тайные планы. Если мы скажем им, что знаем об этом, они просто заткнут нам рты!
– Конечно, конечно, – сказала Клиспейр, нервно улыбаясь. – Ты права.
– Да, – сказала Гадфий, – я права. – Она глубоко вздохнула. – У нас есть десять минут… ты мне это оставишь? – Она взмахнула клочком бумаги.
– Конечно! Тебе придется сделать копии для других.
– Хорошо. А теперь, как я сказала, у нас есть десять минут, и надо решить, что делать дальше.

3

Дворец был расположен в центральном фонаре Большого зала; фонарь этот представлял собой высокое восьмиугольное сооружение, выступающее из центра крутой крыши, и будь Серефа построена в человеческом масштабе, был бы открытым и полым, способствуя освещению внутренних помещений Зала.
Дворец занимал сотню высоких уровней внутри фонаря и уходил вниз в Большой зал еще на десять уровней. Эти нижние этажи были отданы главным образом службам безопасности и их оборудованию. Пышные сады и широкие террасы украшали наружные стены дворца, внутри которого располагались другие большие залы, бальные и церемониальные пространства. Верхушка дворца была увенчана садом, обнесенным стеной, и небольшим аэродромом.
Его величество король Адиджин VI сидел в большом соларе в конце огромного стола, слишком длинного, чтобы за ним можно было общаться без усиления голоса. Он слушал главного посольского эмиссара от инженеров Часовни, который напористо излагал побочные соображения в связи с технологическим сотрудничеством, которое станет возможным, если будут достигнуты долгожданные мирные соглашения.
Главный посольский эмиссар был полностью одушевленным человеко‑химериком – человеком в животном обличье. В данном случае обличьем был ursus maritimus, белый медведь. К таким существам обычно относились не без предубеждения; животные считались конечным местом упокоения (или по меньшей мере одним из последних) давно умерших душ, разложившихся в крипте, но в клане инженеров подобные животные были традицией. Назначая такое существо своим главным представителем на переговорах, узурпаторы из Часовни делали что‑то вроде агрессивного заявления. Но Адиджину было наплевать.
Его уже начала утомлять речь главного посольского эмиссара. Ученые Часовни, установив в медвежье тело оборудование, способное воспроизводить человеческую речь, создали безусловно мощный и необыкновенно басистый инструмент, но все равно слушать его было довольно утомительно, и человек внутри животного вынужден был оставлять согласование деталей своей свите. Главный посольский эмиссар не только упивался звуком своего голоса, он еще, казалось, не умел успешно доводить до других свои мысли, и Адиджин почти утратил интерес к предмету обсуждения.
Он отключился.
Как и другие привилегированные, король не имел имплантов, кроме тех, что использовались в одном‑единственном случае – для записи и передачи его личности, когда он умирал. В отличие от большинства он имел доступ к технологиям, которые позволяли ему иметь все преимущества имплантов и не страдать от их недостатков. Эта технология обеспечивала ему неограниченный односторонний доступ ко всем, кто имел импланты, и (при соответствующих обстоятельствах) даже к тем, кто не имел. Это требовало ношения короны, благодаря которой вся система и работала, но у него был выбор из нескольких привлекательных моделей – все они, сделанные со вкусом, легко сидели у него на голове.
Теоретически особа короля наилучшим образом отражала факты современной власти (лучше, чем, скажем, коммерческие, гражданские или военные лидеры), и, конечно, возникло впечатление, что люди вполне довольны этой мягкой диктатурой меритократии, которая в любой конкретный момент выглядела как настоящая монархия (с законом о престолонаследии), но таковой не являлась.
Он подозревал: теперь лишь немногие верят, что в прошлом королями и королевами становились в силу случайности рождения (и это в те времена, когда рождение и вправду было делом случая и даже примитивные попытки улучшить кровь приводили к кровосмешению, а не к чистопородности). С другой стороны, одна лишь грандиозность Серефы, казалось, требовала монаршей представительности.
Король проник в сознание людей за стенами.
За бумажными перегородками вдоль стен прятались двадцать его охранников. Он быстро просканировал всех (хотя без особой надобности – все были тщательно запрограммированы), а потом перешел к командиру. Тот наблюдал за сценой в зале на мониторе своего видоискателя. Адиджин проследил за направлением неторопливого взгляда и прислушался к тихим щелчкам, исходящим из аудиоимплантов. На экране то пропадали, то возникали головы тех, кто попадал в поле зрения командира, обводившего взглядом помещение.
На мгновение его взгляд замер на короле, и Адиджин испытал привычно‑странное ощущение, смотря на себя чужими глазами. Выглядел он превосходно; красивый, высокий, величественный, во внушительных одеяниях. Легкая корона ровно сидела на черных кудрях, лицо выражало пусть и не почтительное, но все же внимание к тому, что говорил эмиссар в облике белого медведя.
Адиджин еще некоторое время восхищался собой. Он был воспитан королем, но не по старинке, как бог на душу положит, а в буквальном смысле: он был созданием крипта, который выбрал его внешний вид, осанку, характер природного властелина еще до рождения. Крипт выбрал физические и умственные способности короля из самых разных источников, чтобы сделать его красивым, привлекательным, обаятельным, изящным и умным, сочетающим остроумие и серьезность, человеческую терпимость и нравственную чистоплотность, любовь к роскоши и стремление к простоте. Он возбуждал преданность к себе, ненавидеть его было трудно, он будил все лучшее, что сидело в окружающих его мужчинах и женщинах, обладал огромной, хотя и не полной властью, и ему хватало здравого смысла и скромности пользоваться ею экономно, но непреклонно. Уже не в первый раз Адиджину приходила в голову мысль о том, как же чертовски великолепна его личность.
Он был похож на абсолютного правителя, хотя таковым и не был, деля власть с двенадцатью представителями Консистории. Это были его советники, а точнее, совет директоров под его председательством. Через другие кланы он контролировал физические составляющие структуры, он добивался личной преданности от масс и от службы безопасности (в которую теперь входила и новообразованная армия), тогда как мужчины и женщины Консистории выступали от имени крипта и элитного органа криптографов, – промежуточного звена между базой данных и человечеством. Система была превосходно сбалансирована, о чем свидетельствовал и тот факт, что она существовала уже на протяжении множества поколений монархов. Ничто не тревожило спокойный лик старушки Земли на протяжении тысячелетия, но вот Нессов плащ темноты начал заволакивать небо.
Адиджин увидел, как взгляд командира охранников прошел чуть выше короля, потом вокруг него, а потом направился дальше.
Адиджин рассчитывал, что ему удастся застать командира охранников за грезами наяву, но тот вообще ни о чем не думал – он действовал на автопилоте: профессионально наблюдал, слушал. Хотя он, бывало, и предавался пустым фантазиям (было бы крайне подозрительно, если бы такого не случалось), но не в данный момент. Адиджин переключился еще раз.
Главный полковник службы безопасности сама была занята прощупыванием чужих мозгов – она наблюдала за встречей главных программистов клана криптографии и теперь сканировала мозги того, кто пытался подавить в себе мысли о республиканской форме правления и революции. Тоска смертная. Главный полковник вела здоровую, насыщенную сексуальную жизнь, была весьма изобретательна в этой области, и Адиджин провел немало счастливых часов с ней и ее партнерами, но в данный момент она была занята исключительно делом.
Его личный секретарь получал от своего конструкта подробности разговора, только что проведенного с тенью покойного графа Сессина. Бедный граф Сессин, подумал король. Он всегда испытывал симпатию к Сессину. Одновременно секретарь завтракал – салатом с анчоусами. Король ненавидел анчоусы, ненавидел сильнее, чем его личный секретарь любил их, и переключился еще раз.
Его сенешаль вел наблюдение за исследовательской группой, занятой мониторингом посольства повстанцев из Часовни на предмет рассеянного умственного излучения. Тоска смертная и к тому же невразумительно.
Его нынешняя фаворитка сканировала мозг одного математика, обдумывавшего некую изящную теорему; двор содержал много математиков, философов и эстетов для того, чтобы иметь возможность такого вот искупительного погружения в возвышенные мысли, но Адиджина подобный эрзац вовсе не привлекал.
Он испытывал разочарование, когда, подсматривая за людьми, обнаруживал, что те, в свою очередь, тоже следят за кем‑то.
Он проверил, продолжает ли свою речь медведеобразный эмиссар (тот продолжал, и король позволил себе позлорадствовать авансом – он представил себе чувства эмиссара, когда завертится бомбовый раскоп на пятом уровне юго‑западного солара и тот поймет, что все эти переговоры – лишь не требующие затрат упражнения в пустой трате времени), и погрузился в мозги других обитателей Серефы: тупейный художник на башенной крыше террасного городка создавал свое очередное экстравагантное творение, клиометрик дремал в книгохранилище сторожевой башни восточного пятого уровня, муаролог молился в ризнице верхней северной часовни, скалолаз очищал от бабилии пирамидальный контрфорс башни в ракушечной стене.
Скукотища.
Он проверил своих шпионов‑наблюдателей, сидящих на карнизах и оконных перемычках, дрожащих на крышах и пятилистниках, привязанных и примостившихся иод зубцами и бойницами или просто пробирающихся, как полузамерзшие блохи, по студеным вертикальным лесам высокогорной бабилии; эти наблюдатели следили за неприступными, холодными, покрытыми снегом склонами и долинами высокого замка – не появился ли враг, не возникло ли что‑либо достойное внимания… Один из них умер на северном коньке десятого уровня; старший наблюдатель Йастл утверждал, что после акклиматизации люди выживают на высоте в десять тысяч метров, но бедняги один за другим опровергали это… И тот, кто свалился с щипца седьмого уровня. И тот, кто смотрел, как черный дым заполняет холодный белоснежный провал Комнаты Южного Вулкана… И тот, кто на южной стороне восьмигранной башни ослеп от сверкающего снега и бредил. И тот, кто на среднике западного фонаря, на седьмом уровне, плакал, глядя на свою руку с черными отмороженными пальцами и зная, что уже никогда не спустится. Неудивительно, что люди считали наблюдателей сумасшедшими. Быть шпионом куда как безопаснее.
Он обозрел вид, открывающийся нескольким статическим и летающим камерам. В последнее время было потеряно несколько летающих камер, уничтоженных настоящими птицами. Какой‑то сбой в фаунастатусе крипта, возможно вызванный работами на соларе Л5 Ю‑3. Так сказали криптографы, которые теперь разбирались с этими происшествиями.
Он заглянул в Астрономическую обсерваторию дворца. У них были инструменты для наблюдения за солнцем. Излучение составляло девяносто один процент от нормы; медленное падение продолжалось, как и несколько более интенсивное уменьшение в инфракрасной части спектра. Скука и тоска.
Он перевел взгляд еще дальше и на короткое время оказался в мозгу бездомного, ищущего пропитание на тихих руинах Манхэттена, потом посмотрел на мир глазами дикого химерика‑кондора, парящего высоко над южными Андами, потом заглянул в мозг молодой новозеландки, занимающейся серфингом поутру. Потом он стал частью тройного мозга химерика в ките‑глубиномере, плавающем где‑то в Тихом океане, потом соединился с молящейся жрицей в каком‑то полуночном храме Сингапура, за которой последовал пьяный ночной сторож на заводе овитроники в Ташкенте, потом страдающий бессонницей агронометр в Аравии, запутавшийся отшельник, втуне читающий проповедь внутри дымной опиекурильни в старой Праге, и, наконец, сонный воздухоплаватель, спускающийся сквозь темноту над Таманрассетом.
Все это, конечно, расширяло кругозор, но… А вот армейский полковник двора думает о своей новой любовнице. Это уже получше.
… Жена Сессина!
Неужели это простое совпадение?

Ты, видимо, подумал «семь» в смысле использования семи из твоих восьми жизней в крипте. Если только ты не оказался здесь по той простой причине, что наплевательски относился к своим жизням, то я полагаю, что ты попал в беду и тебе угрожает серьезная опасность. 
Итак, ты здесь, в том месте, которое давным‑давно на всякий случай приготовил для себя. Безопаснее всего оставаться в комнате, где все действует так, как в реальности. Использование экрана, возможно, связано с риском, а выход за дверь – несомненно связан. Ты находишься в корковой основе крипта, это последний разумный уровень перед хаосом. 
Если ты знаешь кого‑нибудь, кто остается преданным тебе в смертном мире, то можешь попытаться обратиться к ним через экран; это новый адрес, еще ни разу не задействованный, так что первый вызов будет безопасен. Безопасность остальных гарантировать нельзя. 
Если ты полагаешь, что сидеть и ждать помощи безопасно, загляни в шкафчик у кровати: там есть книга, пузырек и пистолет. В книге – библиотека общих сведений, от жидкости в пузырьке ты уснешь и будешь спать, пока кто‑нибудь тебя не разбудит, а пистолет будет воздействовать на других только в пределах этой комнаты. 
Если надумаешь уйти, направляйся отсюда на запад – то есть в сторону от океанского туннеля, на который выходит окно комнаты. Когда упрешься в стену, повернешь налево и пойдешь до перепускного шлюза. Там поднимешься по ступенькам. Увидишь курильню, называющуюся Дом на полпути. Hopfgeist  расположен дружески. Надеюсь, ты никому не сообщал свой самый секретный код. И не забыл его. И не изменил. 
Помни, что если ты покинешь комнату или выйдешь отсюда на связь во второй раз, то станешь уязвим, а если будешь открыто общаться с криптом, то выдашь как свою личность, так и местонахождение. Ты можешь запрашивать информацию у других конструктов, которым доверяешь, и можешь перемещаться внутри крипта. Это все. 
Ты теперь вне закона, мой друг. Беглец. 
Я (то есть ты) устраиваю все это сразу после понюшки Забвения. Так что если все получится – получилось, – то ты, возможно, вспомнишь, как однажды пришел в себя на полу своего кабинета вечером среды, с пустой головой, спрашивая себя, с чего это ты вдруг надумал принять эту дрянь. А если что‑нибудь не срастется, то из‑за того, что ты был пьян, когда тебе пришла в голову эта мысль. Я сейчас пьян, но чувствую себя здесь прекрасно. Как бы то ни было, Аландр, желаю тебе удачи. Я все время буду с тобой. 
Твой. 

Сессин сложил лист бумаги и сосредоточенно разорвал его на мелкие кусочки.
Он находился на уровне крипта над областями хаоса, где (в явном противоречии со здравым смыслом) все в гораздо большей степени происходило по правилам реального мира, чем где‑либо в другом месте базы данных. Бросишься здесь с крыши и не сможешь внезапно решиться на полет – упадешь на землю и разобьешься. Зная, что здесь все происходит на самом деле, было трудно ошибиться и случайно попасть в хаотические области крипта. Это было последнее предохранительное устройство, предусмотренное системой.
Он не знал, что ему делать с прочтенной только что запиской, а потому пожал недоуменно плечами и представил, что она исчезла, но она, конечно же, никуда не делась. Он проглотил один из клочков, но вкус у бумаги был горький, и Сессин почувствовал себя идиотом. Он покачал головой и положил бумажные клочки в один из карманов куртки.
Он посмотрел на себя в зеркало спальни. На нем был… Он попытался найти слово поиском, но из этого тоже ничего не получилось, и ему пришлось вернуться к утомительному копанию в собственной памяти… Черт, как же это называется? И это? Непривлекательная, не по росту, вся помятая синяя рубашка. Куртка из… шотландки? Плед? И брюк… Ним, деним? Нимс? Джимс? Что‑то вроде этого.
Жуткая дрянь. Рубашка на ощупь была жесткая, из куртки растрепанными волосами вылезали серые ворсистые куски ткани, а у джимсов были ненормальные, необработанные, видимые швы. Он выбрал бы себе корпоративную одежду конца двадцатого века, но, может быть, именно такую и будут искать, если его все еще ищут.
Он заглянул в шкафчик у кровати. Предметы, названные в его записке самому себе, были на месте. Он взвесил в руке пистолет – древнее автоматическое огнестрельное оружие. Не должно работать вне комнаты. Но он все равно засунул его за пояс. Взял и маленький пузырек.
Он подошел к экрану. Подумал было связаться с женой, но та, возможно, все еще предавалась блуду. У него были все основания считать, что она недавно завела себе любовника, а примерно этот час был ее любимым временем для занятий сексом. Он не стал выяснять, с кем у нее шашни, его это не касалось.
Он с сожалением улыбнулся, вспомнив собственный последний роман. Девушка из десантных войск, помешанная на лыжах и древних летательных аппаратах. Длинные рыжие волосы и озорной смех.
Больше этого уже не будет, подумал он. Никогда.
Конечно, он мог бы стать ее инкубом, но это уже не то.
Может, если он предстанет перед ней в обличье древнего летчика…
… Он решил вызвать Найфеля, начальника службы безопасности клана. Этот человек был дьявольски эффективен, и Сессин чувствовал, что за годы общения они стали друзьями. Возможно, он никогда бы не попал в эту переделку, обеспечивай безопасность Найфель. Вот и доверяй после этого армии. Найфель – вот кто ему нужен, подумал Сессин. Он включил экран – только звук.
– Найфель, Мика. Офицер Аэрокосмического клана, Серефа.
– Агент‑конструкт Найфеля.
– Сессин.
– Граф. До нас дошли известия. Командир Найфель потрясен и скорбит. Он…
– Неужели? Это так на него не похоже…
– В самом деле, сэр. Он хочет знать, почему вы не захотели установить системы защиты вокруг своей базы данных в крипте.
– Я прошу об этом, – сказал Сессин конструкту, чувствуя, как волна страха накатывает на него. – И всегда об этом говорил. Прошу вас немедленно их установить и сообщите Найфелю, что за всем этим может стоять армия. В особенности армейская разведка. Я здесь в своей последней жизни, и тот, кто меня убил в семи других, неплохо оснащен и отлично информирован. Кроме того, он может перехватывать вызовы из крипта, адресованные высокопоставленным армейским чинам.
– Я проинформирую командира Найфеля…
– Бог с ним, с информированием. Сначала поставьте системы защиты и обеспечьте мне здесь поддержку.
– Сделано. – Последовала пауза. – Где вы находитесь, сэр?
– Я в… – Сессин заколебался, но потом улыбнулся. Он сегодня умирал уже восемь раз, семь из них на протяжении десятой доли секунды реального времени. Наконец‑то он становился осмотрительным. – Сначала, – сказал он, – докончите эту фразу, если сможете: Aequitas sequitur … 
– Legem , сэр.
– Спасибо, – сказал Сессин.
– Так где вы, сэр?
– Прошу прощения. Конечно же. Я вблизи модели места, называемого Киттихок, Северная Каролина, Северная Америка.
– Спасибо, сэр. Командир Найфель по вашей просьбе…
– Прошу прощения – одну минуту.
– Сэр?
Он отключил машину и присел на кровать, обхватив голову руками.
Aequitas sequitur funera  – такова была более язвительная версия пароля, о котором они условились с Найфелем.
Он встал, оглядел комнату, потом открыл дверь и вышел. Тяжесть пистолета, засунутого сзади за пояс, исчезла, стоило пересечь порог. Он остановился.
Что ж, подумал он, в течение этих реальных дней я существую, как существовали в древности, – ограниченный одной, полной опасностей жизнью. Каждое мгновение могло стать последним, и единственные воспоминания, к которым он мог обратиться, были его собственные.
И все же, сказал он себе, его положение лучше, чем у тех, кто жил в полностью смертные века. Он мог надеяться, что проснется после похорон и соединится со вселенной крипта по крайней мере на малую часть вечности. И тем не менее с учетом решимости и явного могущества ополчившихся против него сил он сомневался, что у него остается такая возможность, подозревая: он теперь сам по себе и есть лишь один крохотный шанс на выживание. Изгой, подумал он и улыбнулся – его забавляло это падение с высот власти и добродетели на самое дно.
Снова он недоумевал: как это древние могли жить в таком неустойчивом и невежественном мире, потом пожал плечами, закрыл дверь и пошел по плохо освещенному пустому коридору.
Aequitas sequitur funera. Конечно же, справедливость наступает после смерти, а не благодаря закону.
Ему и в голову не приходило, что он когда‑либо воспользуется этой измененной фразой в обстоятельствах, которые дадут ему случай подтвердить ее правоту.
Или, конечно же, опровергнуть.

4

Кагдата нибиса были палны птиц. Они были чирны ат птиц и птицы владычествовали в воздухи (йесли ни щитать насикомых), но типерь фсе пиреминилась. Паявились люди и стали стрилять, лавить и убивать птиц, и дажи йесли ани больши ни делайуг этава типерь, но фсе равно прадалжают главенствавать частична патамушто убили так многа видаф, а частична патамушта наделали фсяких этих литающих штук каторыи йесли падумать мишают птицам патамушта им панадабились миллионы лет, пака ани прыгали са скал и с диревьеф и ударялись а землю и пагибали, а патом делали фсе эта снова и снова и может перистали ударяться так уш сильна, начали панимногу парить в воздухи, а патом фсе лучши и лучши и так далие и таму падобнае, и ваапще ни бес труда но фсе жи эвалюцианировали на этат неимавернай сложный лат (я хачу сказать, им вить нужна была иаминять чишую на перья, абзавистись полыми кастями, тока придстафьте сибе!), а патом паявились эти праклятые люди, пришли эти смишные голые абизьяны, и у них не была ни малейшива интиреса к палетам, ни намека на штонибуть такое, благадаря чему можна литать, а потом ани вдруг стали наешься на своих искуственых машинах проста ради смеха!
Пративна фсе эта. У них дажи ни хватила парядачнасти делать эта медлина. Сиводня они делайут свои литающии машины из бумаги и слюны, а патом, и маргнуть ни успел, скачок ивалюции, и уже нати вам эти ублютки играют в гольф на луне.
Нет, птицы ищо литают, но их стала гаразда меньши, а многий из них, хотя вы и думаити што ани птицы, и ни птцы вофси. Эта химерики, или машины, и даже если она кажится вам птицей и на самам дели йесть птица, но йесли ана балыпая, то ие галава может йей и не принадлижит, а взята сибе какимнибуть мертвицом. Ни можит дажи найти пакоя в самой сибе. Птицы фсю сваю ивалюционую жизнь управлялись с клищами, блохами и фшами, но эти праклятыи люди хужи фсех, они пафсюду праникли.
Йа бью крыльями кликачу и прахаживаюсь па маи‑му насесту и думаю, скарее бы мистир Золипария, чилавек, разбудил миня, натамушта чем больши думаю йа а людях, тем меньши ани мне нравятца и тем больши мне нравитца быть птицай.
Уже пачти ниделя прашла. Што он там капаитца? Сам винават, што даверил сваю бизапаснасть стараму пирдуну. Вот в чом бида са стариками – у них медлиная реакция. Можит быть уранил ручку, каторую йа иво прасил паймать и типерь ползаит по полу ищит, забыф што главнае эта миня разбудить, а ни эта дурацкайа ручка. Но в риальнам времени прашла уже наверна целая минута. Дажи старик ни можит столько искать дурацкую ручку, черт бы иво падрал.
Как жи мне праснутца? Йа сичас нижи таво уровня, на катором вас приглашают ва сне афтоматически, а мой соиствиный кот был взят у миня этай долбанай бальшой птицай, каторая и задвинула миня сюда, и хатя йа уже и фспомнил его, толку здесь от ниво кажитца никакова.
А так миня хоть в суп, как гаварят.

Йа сижу на насесте в чемта вроди малинькай темнай пищеры.
Йесли вы придставити сибе агромный черный мозг в ище большем темпам прастранстви, а патом крупным планам взглянити на мозг и ирайдети па фсем иво извилинам и склаткам и увидити, што стенки каждай склатки сделаны ис милиардав маленьких каробачек с жердачками в них, то вот эта немнага иахоже на птичье прастранства в крипти.
Мая малинькая каробочка выходит в агромнае нависающие темнае прастранства полнаи тиней. Время от времени пралитаит птица медлина хлопая крыльями (мы фсе тут медлена хлопаим крыльями патамушта гравитация ниская). Так вот йа гаварю што здесь тимната но может и на самам дели фсе дела тока ва мне патамушта па правди гаваря йа тут ни очинь харашо сибя чуфствую. Йа тут напаловину слеп но эта уже лутче чем была пару дней назат, кагда йа был напаловину мертф.
Йа слышу мелкае хлопание крыльеф у фхода в маю каропку и паявляитца Дартлин с каторым йа здесь успел падружитца.
Привет, Дартлин, как дила.
Атлична, миштер Башкул. Йа был ужашна жанят, вы жи жнаити. Йа был ужашна жанятой птицей. Йа литал на варонье шборище и там узнал коекакии слухи. Хатите рашшкажу?
Дартлин штота вроди маиво шпиона. С самава начала кагда йа придставил сибя здесь – апять на падушки у мистера Золипарии, йа истественным образам принял внешний облик йастриба и до сих пор им астаюсь. А Дартлин – варабей, так што в неби мы были бы ахот‑никам и жертвай, но здесь фсе падругому, ва фсякам случаи ни так.
Дартлин нашел миня здесь на палу. Йа тока вирнулся с нижнива уравня, где в крипти начинаитца настаящая патеха, и был йа, пазвольти вам саапщить, в висьма плачевнам састаянии.
Первый пара дней были самый хутчии. Кагда бальшая птица праталкнула миня черис фсе эти уравни, йа уже была ришил што мне канец. То исть йа знал, что рана или позна праснусь в глазном йаблаки севернай горгульи Розбрит, но думал, что здесь должен умиреть, а эта йа вам скажу ниприятнае ажидание для вашиво ума. Эта можит аставить след на фсю жизнь.
Очинь трудна объяснить на што эта нахоже, кагда вы уходити на такую глубину ф крипт, но если вы можити сибе представить што напали в митель и что литите в густом снигу тока этат снег такой многоцветный и какаята иво часть словна бы налитаит на вас са фсехстарой (и каждая снижинка словна бы пает и жужит и шипит и пралитая мима садержит в сибе малинькии мелькающий образы и лица и вы слышытс абрывки слоф или музыки или вы периполнины чуствами или к вам пришла идея или канцепция или вы словна бы вспомнили штота), а йесли адна ис снежинак нападаит вам в глаз, вы внизапна аказываитись в чьемта сне и вам никак ни вспомнить кто вы такой черт пабири. Таквот, йесли вы можити сибе фсе эта придставить, кагда вы чуствуити себя нимнога пьяным и патиряфшим ариинтацию, то эта приблизительна то самае што йа периживал, тока мне была канечна хужи. И ищо неабычние.
Ваапщета йа пачти ничиво об этам ни помню да и помнить ни хачу. Иа научился атыскивать направление па запаху акружающих сноф и пастипепа стал выдилять какойта смысл ис фсей этай бисмыслицы, и хатя миня аслепили все эти снижинки и йа забыл слова маиво кода прабуждения, мне фсе жи удалось ф канце канцоф вернутца сюда в тимнату пакой и тишыну и йа бес сил свалился на пол среди миожиства мертвых перьев и затвирдефшева памета, вот тута Дартлин и нашел миня.
Иво штота испугало и он забыл как литать а потому тожи аказался на палу, но он мок видить, а патаму кагда силы ка мне вирнулись, он забрался мне на спину между крыльеф и павел миня туда, где сабираютца варабьи. Они сказали иму как снова литать но чуствовали сибя давольно ниуютна в присутствии йастриба, а патаму ани нашли для миня эта места здесь и вот тута йа и правел паследнии четыри дня панимногу начиная видить, а Дартлин пархаит с места на места наводит спрафки, фсе время чемта занят, фсе время приносит слухи на хвасте, фпрочим варабьям такое сущиствавании нравитца.
Канечна йа бы хател узнать, что эта за слухи, малинькии друк, гаварю йа Дартлину.
Эта ужашна интерешна и йа надеюшь ваш эта не ишпугаит, хатя вы и штрашный йаштреп и ваш наверна ни ишиугаишь… ой, ждешь веть очень темно? Не нравитшя мне шидеть ждешь на краю. Можно йа шяду рядам ш вами?
Канешна, Дартлин, гаварю йа и слихка двигаюсь на маем насести.
Шпашиба. Так вот… Йа ни хачу штобы вы лишний раж нервничали или чиво… так вот, хатя вы и такой штрашный, йа ни магу притставить што вам ижвештна жначение этава шлова – кажитца што в вождухи какой‑то валнении – ах ш ужатом шматрю на эти ваши штрашный кокти… так о чем эта йа гаварил? Ах да, валнении в вождухи, ано на вшех акажываит влияние кто паближашти, и жнаити, йа думаю мне шамому накажалась, што началошь, хатя йа и был на этам ужашнам палу и галава была жанята шафшем другим… ражви там не была кашмарна? Прошта ужаш. Так вот вше эти хищники и падалыцики и шамае ашобинаи барадачи‑йагнятники вили шибя очинь штранна… ой кто ита там – чайка? Йа кагдата жнал адну чайку, ие жвали…
Вот в чом бида с варабьями – у них рассеиваица внимании, и ани будут тибе балтать целую вечнасть прежди чем дайдут да сути. Они пастаяна пархают с темы на тему, а вам астаетца тока дагадыватца, а чем они гаварят. Эта канечна удручаит, но мне нада праявлять тирпение.
Фсе жи йа лучши перискажу эта сваими славами, а то вам придетца весь день слушать этат птичий брет.
Прежди фсиво какиета птицы ищут кавото, и у миня такое странае чуства, што вас. Ходят слухи што обьявлина ахота на кавота, кто чужой ф системи, сущиствует в крипти и/или в базавом мири, и за иво голову обьявлина награда. Судя па феиму это лицо перваражденае, а эта аписание падходит ка мне. Ано ко многим падходит, скажите вы, но у этих лиц йавно есть штота необычнае, какаята асобиность, какиита странности и есть сриди них пасланик с пасланием, а каторам они вазможна дажи ни дагадываютца.
Нет, йа знаю, впалне вазможна эта ни йа, но эта йа. Йа всигда знал што йа неабычнай, не пахош на других, но в атличии ат фсех других, у миня галава так страна устроина, што йа ни магу писать правильна, и мне приходитца эта делать фанитически. Эта ни праблема, патмушта можна любую старую дрибидень прапустить черис што угодна дажи черес игрушичный кампьютр и палучите фсе в идиальнам написании и грамматики и дажи ищо лутче так што вам пакажитца што вы на йазыку какойнибуть Шикспир или там ищо кто. Так вот вы типерь наверна поняли пачиму йа слихка развалнавался кагда услышал фсе эта. А дальши хужи.
Далыпи гаварят што эта лицо – можит птица, а можит и нет, – кантаминант ис плахих нижних абластей крипта, вирус, каторый заразит ищо и другии уравни, а эта мысль так мысль, и можит дажи вызывать биспакойства йесли эта и ф саамам дели йа, тока кажитца ни фсе верят в эти слухи, патамушта ни исключина, што эта история радилась ва дварце и за ней стаят кароль и кансистериа, а уж тошто ани ни слова правды ни скажут, эта пачти гарантия.
Некатарыи птицы палагают что эта фсе связана с наступающим втаржениим. Ани думают што хаатичискии уравни крипта асазнали тот факт што дажи для них фсе эта можит выйти бокам.
Панимаите, фсе считали што хаатичискии уравни крипта впалне в васторги ат втаржения патамушта за ним мол (самаи меньший) паследуит новый лидниковый пириод, солничный свет будит полнастью заблакирован и пагибнит практичиски фся экасфера планеты, а чилавечиству и фсиму биалагичискаму материалу трудна придетца – фсе эта звучит давольна даставерна и пахожи на крипт, тут уш и к бабушки ни хади. Но типерь вроди втаржение можит абирнутца коичем пахужи, вазможна гибель гразит сонцу, планете, замку и крипту, и вот сущиства хаатичиских зон наканец абратили на эта внимание и с тех нор там праисходит какоито движение.
Пачему эта далжно была случитца в птичьим царствии – хароший вапрос, тока прока от ниво мало. Пытатца панять што происходит в крипте, занятие беспалезнае.
Што точна там праисходит кроми тавошто кавота ищут тоже ни сафсем йасна, потому что слишкам много противаречащих слухов (и фсе эта перидает мне Дартлин – он очинь милая малинькая птичка, но если бы раздавали призы за умение связна гаварить, то он бы и паследнива места ни занял), но самае главнае ва фсех этих разговорах што там туда сюда литаит эта здаравеная дылда, отчиво эта фся стая нимнога нервничаит и фпадаит в панику а там пака атыскивают всех кто хоть нимнога ни пахож на других, их изымают, дапрашывают, а патом ани исчизают. Эта можит паказатца знакомым тем, кто изучаит историю и наказывает што йесть вещи каторыи никагда ни миняютца, на крайний мери йесли исходную систему создали эти долбаные хома сапиенс.
Вот такии дела, миштер Башкул. Фше эта ужашна, ужашна интирешна, правда?
О да, очинь интересна, Дартлин, дружищи.
Но вше жи йа думайу… ой, шматрите, кажитца йа тока што видил блаху у вас на наге. Можна йа ваш пачищу клювикам?
Йа чуть была ни гаварю, Ты уверин што эта ни муравей? Патамушта йа с нежнастью время от времени вспаминаю о беднай малинькой Эргейтс, но йа про 100 гаварю, пачисти, маладой Дартлин.
Дартлин выклювываит штота в иирьевой верхней части у маих ног и в канце канцоф и правда находит блаху.
Ням. Шпашиба. Так вот, што жи такой праишхо‑дит? Ково вы думаити ани ищут? Как вы думаити эта можит быть ктота иш наш, иш птиц? Йа лична так ни думаю. А вы?
Можит и нет.
Но вить эта ни вы, правда? Чив‑чиво, чив‑чиво, чиво.
Ни думайу. Йа вить фсиво бедный старый слипой сокал.
Ну йа та эта знаю, хатя вы и очинь штрашный штарый шокал. Да нет, йа прошта нашутил. Ой шматрите ищо адна чайка. Или нет? Ваапщета ана больши пахожа на варону альбиноша. Ну ладна, не магу жи йа тут целый день балтать ш вами. Мне нужна литеть, гаварит Дартлин и спрыгиваит с насеста. Можить вам чивони‑будть нада, миштер Башкул?
Нет, Дартлин, мне уже гаразда лучши, спасиба. Но ты смотри, держи уши вастро. Мне хочится знать што праисходит.
Ш удавольштвиим. Можит вам тгужна принешти што‑нибудь паешть?
Нет, спасиба.
Ну пака.
Дартлин прыгаит к крайу каропки выглядыват в темнуйу пропасть. Нимного чистит сибя клювикам, патом балансируит на крайу аглядываитца и гаварит. Ну ладна, йа палител, а патом начинаит дражать и прыгаит назат чуть ни падаит и прадалжаит атпрыгивать назат пака ни аказываитца пад маим насестам.
Дартлин, кричу йа. Што случилась? Што там такой? Йа сматрю внис на этава малютку, а иво нрижимаит к задней стенки каропки и он весь дражит ат страха, иво крохатные глаза лезут из арбит, смотрят на миня и ни видят, а тем времинем нраисходит какоито движение и йа слышу звук крыльеф за приделами каропки и тихий клекат. Мима входа в каропку пралитают две балыние тени.
Дартлина трисет так бута он пириживаит свае пирсанальная зимлитрясение.
Он смотрит на миня и кричит, Ужаш миштер Башкул! Ужаш! А патом падаит на бок каропки, а глаза у нива астаютца аткрытыми.
Дартлин! гаварю йа – ни кричу, а гаварю, но мне кажитца, что этат варабей уже ни будит для миня ни шпионить ни литать. Йа вижу што блохи с этай малютки уже намыливаютца, а эта хутчий знак.
Йа снова сматрю вверх и там какоито движение и шуршание снаружи, а патом внезапна шум ат бальших крыльеф.
Изза угла каропки внутрь засовываит сваю голаву варона.
Aна смотрит на миня адним акрававлиным черным гарящим глазам и каркаит.
Да, эта он, навирняка он.
Ана исчизаит прежди чем йа успиваю штонибуть сказать.
Патом во входи паявляитца лицо, и йа ни магу паверить своим глазам. Эта чилавечискае лицо, чилавечиская галава, она ободрана, на ней нет кожи и ничиво и ана фся красная от крови и на ней видны сухажилия и мышцы, а глаза бес век и смотрят, но на ней такая шырокая улыпка, каких йа в жизни ни видил, а держит ие в кактях агромная птица, такая агромная што йа кроми кактей и нижних частей нок ничиво от ние ни вижу. Кокти держат голаву за уши, и галава открываит рот и начинаит праизвадить какиита странные звуки, ужасна громкий и гартаные и высовываит йазык, но не абычный, а очинь длиный, и он дражит и трисется и галава арет, а йазык тянитца ка мне на змиинаму и на нем есть крючья и кокти на саамам канце, и он фсе ближи, и тагда йа саскакиваю с насеста назат и призимляюсь пачти на тела Дартлина, а йазык дергаитца тудасюда над насестам пытаясь схватить миня, а йа в ответ клююсь и кричу и стараюсь разадрать иво маими кактями, но он слишкам высако, и фсе эта время этат иво звук аддаетца в маих ушах, и сначала мне кажится што он кричит Даймне даймне даймне, но нет, эта скарее пахоже на Гидидибидидибидидигидидигигигибидидигибибиби фсе падрят словна эта пулимет или штота ф гаком роди, и йазык абваричиваитца вакрук насеста и тянитца внис фсе ближи и ближи ка мне, а йа ударяю па ниму сваи‑ми кактями, но он фсе равно хватаит миня за правае крыло и начинаит тащить, а йа царапаюсь и фсе время это гидидигигигибидидигибибиби и йа пытаюсь зацепитца за насест одним кактем и луплю па йазыку другим и клюю иво, а он атрываит мае крыло, ламаит иво, и ано счелкаит и кругом разлитаютца перья, и эта ужаснае лицо набиваит сибе в рот целый камок, а йа снова атпрыгиваю в дальний канец каропки, бью сваим сломанным крылом, валачу иво по палу. Тут йазык снова нацеливаитца на миня, а йа швыряйу иму тельце малинькаво Дартлина, и он абхватываит иво, тащит на сибя, но патом отбрасываит ф сторану, а патом снова паивляитца иза рта и прадалжает свае гидидигигигибидидигибибиби, так чта у миня в ушах звинит, и йа гатоф умиреть ат страха, кагда он тянитца к маиму лицу, кагда он дудит гидидигигигибидидигибибибииБаскулпраснись… и йа снова в кабинети в горгульи Розбрит сижу на кортачках на стули и сматрю на этава агромнава хома саниенс – мистер Золипария держит в пальцах ручку трисет миня за пличо и спрашиваит, Баскул, ты ф парятке?

Наверна сматреть на таво кто токашто паявился из крипта страшнавата; у вас тут прашла минута, а там ниделя и много чиво магло случитца за ниделю, а йесли ниделя была ниважная, то фсе эта написана у вас на лице, а потому для таво, кто вас будит эта словна ани вас будят а ваше лицо тут же стареит на нем боль и усталасть и этат чилавек думает, Ах ни можит быть, что жи йа сделал.
Сижу на пирилах, откуда была унисина Эргейтс, папиваю чай и йем пирожные с мистером Золипарией. Вит у ниво нимного встревожиный, патамушта йа сижу над абрывом словна сабирайусь прыгнуть внис, но внизу там фсе равно йесть страховочная сеть к таму жи йа чуствую сибя удобна здесь на пирилах и мне нравитца этат вит и как ветир бьет в лицо.
В левай руки у миня такая фантомная боль после травмы в крипти, и мне фсе время хочитца взять пирожнае нагой и так иво йесть, но кажитца йа пастипена тиряю птичьи навыки. Йа вижу, што мистер Золипария хочит много а чем у миня спрасить, но мне фсе ищо трудна гаварить.
Да, нелихко мне пришлось на сей рас в старине крипти. Наверно вы магли бы сказать, что мне следавала бы правести там набольши времини и наслать сваиво пасланика; обрас или конструкт сделал бы фсе что сделал йа и прачуствовал бы фсе што чуствовал йа и на самам деле был бы моим двайником а йа бы тем времинем был в полнам сазнании здесь с мистером Золипарией. Но тагда на эта патребавалась бы гаразда больши времени. Для этава нужна харашо пригатовитца прежди чем идти и вам придетца целую вечнасть риинтегриравать два ваших йа, кагда пасланик вирнетца назат, сартиравать васпаминания и чуства и изминения характира и так далии. Йесли же действавать адной личнастью, то фсе палучаитца гаразда быстрее – меньши сикунды, а ни 1/2 дня… но канечна нужна штобы чилавек каторый должин вас разбудить ни запутался с этай придпалагаи‑май сикундай, иатамушта самае паследние што вы иму гаварите, эта Ты мне дай там фсиво адну минуту, и он савиршена ни панимаит, што ты имеишь в виду, иатамушта он старый и запутался, а патаму ты и правел неделю в крипте вместа нескальких часоф и к тамужи прибывание в крипте так тибя изминила, што тибе следующий нескалька часоф кажитпа бутта ты какой долбаный йастрип.
Йа вижу стайку малиньких птиц вдалике, и йесли адна мая 1/2 думаит вот как ано фсе начилось и вспаминаит бедную малинькую муравьишку то другая палавина гатова сарватца с места: Ха! Дабыча!

Нет, йа ни думайу што эта галюцинация, мистер Золипария, гаварю йа (апускаю фсе иво извинения за тошто случилась). Йа думаю фсе эта так жи верна, как и тошто мы с вами сидим здесь друк с другам. В крипти штота праисходит. Йа ни понял, какайа часть фcиво этава связана с 2рцом, а какая часть с хаатичискими абластями, но штота там праисходит, и там видетца наблюдение ни иаявитца ли чиво или каво неабычнава там и здесь тожи + штота панаетаящиму мерскае ис чилавеческай области имеит доступ в птичий крипт и эта мерскае заручилась паддеражкай па крайний мери части птиц.
Фее эта больши пахоже на кашмар, в асобинасти паследняя часть, гаварит мистер Золипария.
Типерь мы оба сидим, йа фсе меньши и меньши чуствую сибя йастрибом. Но мне ищо нужна быть здесь на балкони – не нравитца мне мысль нахадитца в замкнутами прастранстви и напасть в лавушку.
Йа видил эта сваими глазами, мистер Золипария. Йа знаю, вы не адабряити кринт и думаити што фсе эта сон, но ано ни такто проста, и то што йа видел то видел а йа никагда не видил и не слышал ничиво падобнава как ободранная галава и этат жуткий шум. Йа хачу сказать, что вы слышыти и100рии о призраках и животных и фсякам таком ис хаатичиских абластей, эти иЮОрии даходят да людей, марочат им голавы, но эта никагда не нраисходит. фсе эта проста миф. Но теперь эта была па настаящему.
Ты уверин, што паскольку эта была чилавечиска галава, то ана какимта образом связана с чилавеческай частью крипта?
Имена так и бываит, мистер Золипария. Эта была штота, што далжно была сахранять чилавечискую форму даже ф сваей чудовищнасти иначе ано ни магло бы функцианиравать, или можит быть патамушта ано магло бы пазволить птицам увидить што ано такое на самам дели, а эта о чемта гаварит, паскоку птицы йесли уш гаварить аткравена ни очиньта любят людей.
И ано пришла за табой.
Канешна. Йа ни хачу сказать, што йа на самам дели тошто ани ищут. Ни думайу што эта йа, но ани там атлавливайут и запирайут фсех, кта нимнога ни такой или падазрительный, и галава кажитца участвуит ва фсем этам.
Мистер Золипария качаит галавой.
Ах Баскул ах божи мой.
Ничево страшнава, мистер Золипария. Ничево са мной ни случилась.
Эта верна, Баскул. Па крайней мери ты вирнулся цел и нивридим, но ни благадаря мне. Так вот, йа думаю ты должен диржатьца падальши ат крипта какое‑то время, как ты щитаишь?
Чтош памоиму эта неплахая мысль, мистер Золипария, гаварю йа. Йа думайу вы правильна гаварити.
Хароший мальчик, гаварит он. Йа знаю. Хочишь, паиграим? А можит ты хочишь Прагулятца? Принять мацион – прайтись па тирасам на крышы, можит зайти куда назафтракать. Што скажишь, Баскул?
Памоиму ниплоха, мистер Золипария.
Давайка сделаим то и другое, смиетца он. Мы найдем прагуляимся, но мы вазьмем с сабой ииринасную доску для го и паиграим за долгим зафтраком в адном харошем рестаране.
Харошая идея, мистер Золипария. Эта го атличная старая игра и давольна сложная.
Верна! Йа вазьму доску и мы пайдем! Он смиетца фскакиваит и направляитца к двери. Дапивай свой чай, кричит он.
Йа снова сматрю на этих птиц, што кружатца у башни вдалике. Йа ни хачу гаварить мистеру Золипарии, но йа сабираюсь пряма сичас как тока найду ф сибе силы назад в крипт. Йа фсе ищо хачу узнать што случилась с бидняжкай Эргейтс но ищо хачу узнать што праисходит.
Гаваря па нравди у миня ат страха паджилки трясутца кагда йа думаю аб этам, но у миня такое чуство што йа многаму научился пака был сиводня в крипти и верна гаварят что эта как прилипчивая игра йесли ты раз вышел аттуда с царапинами и ранами то первае што ты хочишь эта вирнутца назат и пастаратца штобы на сей рас было фсе как нада. Йа проста ни буду думать аб этай жуткай галаве.
Йа заканчиваю чай убираю чашки и фсе астальное (у мистера Золипарии это непримена нужна делать патамушта у ниво нет сервитаров) и несу на падноси внутрь а он как раз надиваит пальто и засовываит пириноснои го в карман.
Ну, Баскул, ты гатоф?
Гатоф, мистер Золипария.
Йа гатоф. В крипте праисходит штота важнае на каковото биднягу обьявлина ахота а йа абьявляю вайну тем кто видет эту ахоту.
Баскул сарвигалава, эта йа и йа болие чем гатоф. Йа гарю нетирпением. 
Малинькая птичка начирикала.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

1

Когда она проснулась, со всех сторон круглой кровати было сияние. Свет уходил в небеса и дальше, сужаясь до точки, которая была одновременно источником света и спокойной, темной дырой.
Она недоумевала, куда девался потолок.
Света такого она никогда не видела, да и слов у нее для него не было. Он был абсолютно ровный, однородный и чистый и в то же время невероятно многообразный, состоящий из всех оттенков, для описания которых имеются слова, и еще множества других. В нем присутствовали все тона всех цветов, какие может различить глаз или инструмент, когда‑либо рожденный или изготовленный для этих целей, и в то же время этот свет являл собой полное отсутствие цвета, присущее самой беспросветной тьме.
Когда она села, туннель света переместился с ней – получалось, что она из любого положения смотрит прямо в него, и наконец оказалось, что она смотрит в конец кровати над маленькими холмиками, образованными ее ногами под пуховым одеялом. Теперь туннель света проходил над тем местом, где должен был быть пол, и дальше через высокие окна, через балкон и луга снаружи. Она в этом безмолвном величии словно бы видела смутные очертания прежней комнаты вокруг, но из‑за ослепляющего блеска они становились принадлежностью не реального, а мнимого мира.
Она помнила свое пробуждение, и путешествие по саду, и замок из растений, и говорящие головы, и ее разговоры со стариком в доме. Она помнила двух молодых людей и их совместный завтрак и ужин, помнила, как ее проводили в эту комнату старик и женщина, как женщина показала ей ванную, но этот предельно спокойный каскад света словно превратил все прежнее в сон, и теперь ей казалось, что все это было вымыслом.
Она перебралась к изножью кровати и вылезла из‑под одеяла. Ей дали великолепную ночную рубашку, и поначалу она надела ее, но потом сняла, потому что рубашка ограничивала ее свободу. Но теперь она взяла рубашку и снова надела.
Ей дали и тапочки, но она смотрела в свет и не могла заставить себя обойти кровать, чтобы найти их, а потому пустилась в этот свет. Она шла легко, спокойной, размеренной поступью, словно опасаясь, что ее шаги могут повредить ткань этого манящего сияния.
Пол туннеля был не теплым и не холодным, он подавался под ее подошвами, но не был мягким. Воздух, казалось, перемещался вместе с ней, и у нее возникло чувство, что с каждым сделанным ею шагом она преодолевает огромное, но в то же время естественное расстояние, словно можно было, стоя в пустыне, посмотреть на далекий горный пик и мигом оказаться на нем и в разреженном потоке холодного воздуха, и увидеть оттуда линию холмов на горизонте, и сразу же оказаться и там, а потом повернуться и увидеть поросшую травой долину вдалеке и переместиться туда, встать на теплую землю с высокой раскачивающейся травой, которая ласкает ваши ноги, с насекомыми, лениво жужжащими в горячем влажном воздухе. Она посмотрела оттуда на небольшой холм, где вокруг старых упавших камней росла трава, а в небесах летали птицы, а оттуда заглянула в бескрайний лес и сразу же оказалась в этом лесу, окруженная деревьями; она не знала, куда ей идти теперь. Куда бы она ни посмотрела, всюду был густой лес, и теперь она уже не могла сказать, в действительности она куда‑то двигается или нет, но вскоре поняла, что совершенно заблудилась, и тогда встала. Ее губы крепко сомкнулись, пальцы сжались в кулаки, брови нахмурились, словно она пыталась сдержать ярость и недоумение, что овладели ею при виде этих темных джунглей вокруг нее; потом она заметила, как холодный столб мягкого света пробивается сквозь ветви, и переместилась туда; теперь она купалась в этом свете, но в то же время на нее давил груз зеленой шуршащей листвы.
Но потом она улыбнулась, подняла голову и высоко в небесах увидела прекрасную луну, круглую, большую, зовущую.
И посмотрела на нее.

Она отправилась на луну, где маленький обезьяноподобный человечек попытался объяснить ей, что происходит, но она до конца не поняла, что он ей говорит. Она знала – это что‑то важное и ей надо сделать что‑то важное, но никак не могла сообразить что. И потому отбросила это воспоминание. Она обдумает это потом.
Луна исчезла.

Вдалеке был виден замок. Или по крайней мере что‑то похожее на замок. Оно поднималось над голубоватой линией холмов вдали, имело форму замка, но было невероятно громадным. Голубые линии, нарисованные на бледном воздухе. Плоские и даже словно бы пере‑вернутые, но не потому, что формы замка были неправильными (формы‑то как раз были правильными), а потому, что чем выше смотреть, тем отчетливее казался замок.
Его идущая вдоль горизонта многобашенная наружная стена была едва видна сквозь дымку над холмами, тогда как громада средней части, заполняющей небо, выглядела более четкой, хотя местами и ее затеняли облака; верхние террасы и самые высокие башни лучились сверкающей белизной, которая с высотой становилась ярче, а высочайшая из всех башен, чуть смещенная от центра, явно светилась с приближением к вершине, а ее резкость создавала ошибочное впечатление близости, несмотря на ее колоссальную, без сомнения, высоту.
Она сидела в открытом экипаже, запряженном восьмеркой сказочных черных зверей кошачьей породы, чья шелковистая шерсть переливалась от движения мышц под уздечками из вороненого серебра. Они мчались по дороге, усеянной пыльной красной черепицей, и на каждой черепице была своя пиктограмма, нарисованная желтым. Дорога пролегала через поля, поросшие травой и цветами; в ушах свистел ветер густой, влажный, ароматный, наполненный пением птиц и жужжанием насекомых.
Одежда на ней была изысканная и изящная, светлее ее кожи: мягкие сапоги до колен, длинная свободная юбка, короткий жилет поверх просторной блузки и большая, твердая, но очень легкая шляпа с зелеными ленточками, полоскавшимися на ветру.
Она оглянулась на дорогу, исчезающую вдалеке; поднятая экипажем пыль висела в воздухе, медленно оседая; она повернула голову и увидела башни, шпили и ветряные мельницы, разбросанные там и сям по обжитой долине. Дорога впереди вела прямо в поросшие ле‑ом холмы и к висящему над ними огромному силуэту замка.
Она подняла голову; прямо над нею клином летела стая крупных гладких серых птиц, которые не отрываяась от экипажа, четко, слаженно махая крыльями. Она захлопала в ладоши и рассмеялась, потом откинулась на мягкую синюю спинку сиденья.
На сиденье напротив нее сидел человек. Она уставилась на него. Раньше его там не было.
Он был молодой, бледнокожий, в облегающей чертой одежде под цвет волос. Что‑то в нем было не так – и он, и одежда были словно пятнистые, и она могла видеть сквозь человека, словно он состоял из дыма.
Человек повернулся и посмотрел в сторону замка. Его движение вызвало треск. Он принял прежнюю позу.
– Из этого ничего не выйдет, – сказал он жалобным, надтреснутым голосом.
Она нахмурилась, глядя на него, и наклонила голову вбок.
– У тебя такой умненький и невинный вид. Но это тебя не спасет, моя дорогая. Я знаю, ты не можешь, но ради проформы… – Молодой человек замолчал, потому что несколько птиц из эскорта с криком устремились вниз на него, растопыря когти. Он отмахнулся от одной полупрозрачным кулаком, а другую ухватил за шею, не отрывая глаз от девушки. Затем вывернул птице шею – та билась в его руках, махала крыльями. Послышался хлопок, и он выкинул обмякшее птичье тело на обочину.
Она в ужасе смотрела на человека. Тот вытащил тяжелый зонтик темно‑синего цвета и раскрыл над готовой, загораживаясь от пикирующих птиц.
– Так я говорю, моя дорогая, что у тебя практически нет выбора, но ради проформы… – чтобы при необходимости убить тебя мы чувствовали бы, что дали тебе шанс, – ради проформы выслушай, что я тебе скажу. Ты меня понимаешь? Возвращайся туда, откуда пришла, или оставайся там, где ты есть, но не ходи дальше.
Она бросила взгляд туда, где лежала убитая птица, – та комком валялась у дороги и уже почти исчезла из виду. Остальная стая с криком пикировала и билась о толстую ткань темно‑синего зонтика.
В ее глазах появились слезы.
– Не надо плакать, – устало сказал он, вздохнув. – Это пустота. – Он рассек рукой свое тело. – Я – пустота. Впереди тебя ждут вещи гораздо хуже, чем я, если ты не остановишься.
Она нахмурилась, глядя на него.
– Я – Асура, – сказала она. – Кто ты?
Он рассмеялся высоким радостным смехом.
– Асура. Это красиво.
– Кто ты? – спросила она.
– ЗС, детка. Не будь дурочкой.
– Ты Зигоспора?
– Бога ради, – сказал человек, демонстративно закатив глаза, словно говоря: «Может, оставим эти глупости?» – Неужели ты и в самом деле настолько наивна? ЗС, – повторил он с ухмылкой. – Клише номер один, глупая ты сучка: Знание Сила. – Он усмехнулся. – Асура. 
Потом он широко открыл глаза, наклонился к ней и сделал гримасу. Он всосал в себя воздух, щеки у него впали, глаза вылупились, сложенные трубочкой губы издали звук «ссс». Он всасывал воздух все сильнее и сильнее, кожа натягивались, губы исчезли, нос приблизился ко рту, а под его глазами она увидела розовую кожу. Потом кожа разорвалась где‑то сзади, и внезапно все стало уходить в рот: нос, кожа, уши, волосы – все засасывалось в его расширяющийся рот, а лицо его крови‑ло, становилось осклизлым, рот застыл в широкой безгубой ухмылке, глаза без век продолжали смотреть, а он шумно сглотнул, потом открыл мясистый красный рот и закричал на нее сквозь желтовато‑белые зубы: Гидидибидидибидидигидидигигигибидидигибибиби!
Она тоже закричала и закрыла лицо руками, потом, когда что‑то прикоснулось к ее шее, взвизгнула и дернулась назад.
Птицы собрались вокруг лица человека, четыре из них схватили своими когтями зонтик и подняли его, остальные били крыльями и с криками носились вокруг его лица, которое, словно плетью, хлестало чем‑то длинным и красным, птицы же клевали и рвали его на части.
Она в ужасе смотрела на все это, смотрела, как птицы вырывают куски мяса из лица человека и из длинной хлещущей штуковины; изнутри комка, образованного яростно молотящими воздух крыльями, прорвался жуткий булькающий крик, а потом человек внезапно исчез, но перед этим на миг снова превратился в дым.
Птицы в тот. же момент взмыли вверх и опять построились клином. Не осталось ни малейшего следа происшествия, даже выпавшего перышка. То же самое число птиц ритмически било крыльями над экипажем. Огромные черные коты продолжали скакать по дороге так, словно ничего и не случилось.
Она задрожала, несмотря на жару, оглянулась, потом откинулась к спинке сиденья и разгладила на себе одежду.
Послышался мягкий хлопок. И вблизи ее лица забила крыльями крохотная летучая мышь с багрово‑красным кожистым лицом.
– Ты по‑прежнему не хочешь остановиться? – пропищала мышь.
Девушка попыталась схватить ее, но та легко ускользнула, а потом снова бочком подлетела к ней.
– ЗС! – глухо прокричала мышь и ухмыльнулась. – ЗС!
Девушка рассерженно зашипела.
– Серотин! – крикнула она, удивляясь сама себе, и схватила летучую мышь.
Мышь успела изумиться и крикнуть «ой!», прежде чем девушка свернула ей шею и выбросила прочь на дорогу. Она еще увидела, как одна из птиц покинула клин, села рядом с телом мыши и принялась его клевать.
Девушка отряхнула ладонь о ладонь и, прищурив глаза, посмотрела на огромные, нечеткие, неизменные очертания замка над холмами вдалеке.
Экипаж катился вперед, теплый, плотный ветер свистел в ушах, а гигантские коты неслись по пыльной красной дороге, похожие на волну ночи, поглощающую закат.
Ее стало клонить в сон.
Утром все трое нашли ее одетой. Она сидела за столом и ждала завтрака.
– Доброе утро! – весело сказала она им. – Сегодня мне нужно вас покинуть.

2

Он взял королеву за плечи и надавил, отчего ей пришлось сесть на кровать.
– Нет, сядьте; вы отсюда не уйдете, – сказал он ей, – пока я в зеркале не покажу вам все сокровеннейшее, что в вас есть.
– Что хочешь ты? Меня убить ты хочешь? – воскликнула она. – О, помогите!
Тут из‑за ковра послышался другой голос – старика:
– Эй, люди! Помогите, помогите! Он повернулся на шум и крикнул:
– Что? Крыса? – Он обнажил шпагу и направил ее на ковер. – Ставлю золотой – мертва. – Он кончиком шпаги отвел ковер в сторону и увидел дрожащего Полония. – Или по справедливости попалась в крысоловку?
– Милорд! – воскликнул старик и тяжело опустился на колено.
– Не крыса, а всего лишь мышь! Что скажешь, мышка? Иль кошка откусила твой язык?
… тут король остановился.
Он всегда наслаждался этим моментом – этим улучшенным вариантом известной истории; здесь принц Гамлет начинал воплощать свой план и действовать – не слишком порывисто в тактическом плане и не слишком медлительно в стратегическом. Отныне вы знали, что он победит – отомстит за своего отца, женится на Офелии, будет мудро править в процветающей Дании и жить счастливо (конечно, пока не умрет).
Король любил счастливые концовки. Нельзя было винить древних за их пристрастие к несчастливым финалам (все они проводили единственную короткую жизнь в ожидании либо забвения, либо каких‑то нелепых посмертных мучений), но это вовсе не означает, что и ты должен строго следовать их косным парадигмам и губить хорошую историю мрачной развязкой.
Он счастливо вздохнул и поднялся с кровати – выбрался через изножье, чтобы не будить спящих сестер‑двойняшек Лудж – он спал между двумя этими сладострастными телами.
Когда немного раньте Адиджин проснулся (уже насытив свое вожделение, но желая какой‑нибудь забавы), было примерно то, что можно назвать серединой ночи. В его подушке имелся набор трансцепторов, подобный устройству в его короне и обеспечивавший доступ к базе данных. Было приятно ради разнообразия погрузиться в крипт без этой штуки на голове. Подправленный интерактивный «Гамлет» был одной из его любимых вещей, хотя он все еще и мог оставаться длинноватым в зависимости от сделанного выбора.
Он оставил двойняшек Лудж иод их шелковыми простынями и пошел к окну по теплой и мягкой поверхности спального ковра. Он предпочел нажать кнопку, раздвигающую занавески, а не сделать это мысленно.
Лунный свет проливался над горными вершинами, которые на самом деле были крышами крепости. Небо наверху было безоблачным. Половину свода заполняли звезды. Чернота другой половины была абсолютной.
Король некоторое время смотрел в эту темень. Такова была их судьба, плата за всю эту поспешность и ошибки и компромиссную неуверенность. Он снова опустил занавеси и (почесав, погладив затылок) вернулся в кровать.
Картина Вторжения погрузила его в беспокойство. Он лег между спящими девушками и натянул на себя покрывало, не зная, что делать дальше.
Он заглянул в крипт, сначала задержал свой взгляд на остановленном «Гамлете», потом на состоянии общей безопасности, потом на процессе войны (зашедшей в тупик), потом посмотрел, как продвигаются бомбовые работы на пятом уровне юго‑западного солара – по‑прежнему с трудом, по‑прежнему с надеждой на скорый прорыв, по‑прежнему находились под строгим контролем службы безопасности. Потом он просканировал несколько голов, наткнулся на спаривающиеся пары и об‑наружил, что его собственные сексуальные аппетиты снова заявляют о себе, несмотря на недавние упражнения с почти ненасытными двойняшками Лудж. Он пока отбросил от себя эту мысль, прощупал доступные бодрствующие мозги в Серефе и заглянул на мгновение в голову агента безопасности, которого прикрепили к главному ученому Гадфий.
Значит, они еще не спят в такой час.
Адиджин принялся размышлять над тем, что означает это непонятное и беспрецедентное кольцевое построение камней; нашла ли Гадфий какое‑нибудь объяснение для этого? Неужели камни тоже каким‑то образом связаны с криптом? Его криптографы не могли объяснить поведение некоторых глубинных пластов крипта, а также некоторых верхних пластов и даже физическое проявление этих нарушений. Может быть, крипт готовится вмешаться в нынешнюю чрезвычайную ситуацию? Если дела обстояли так, то ему хотелось знать об этом. Гадфий он доверял не больше, чем другим Привилегированным, но в прошлом ее неоднократно осеняли верные догадки, и если кто‑нибудь и мог предоставить ему первое предупреждение о вмешательстве крипта, то вполне возможно, что это сделает именно она.
Гадфий. Короля раздражало, что на протяжении его нынешней жизни (и двух последних жизней самой Гадфий) она держится за мужскую разновидность имени. Почему она не стала Гадфией, когда между инкарнациями изменился его пол? Своенравная эта Гадфий.
Он прислушался через посредство агента.

– Прошу прощения, главный ученый, – сказал Расфлин.
– Я говорю, – ответила Гадфий, вздохнув, – что мне нужны усредненные, соответственно размерам кланов, данные о новорожденных по всем усыпальницам за пять лет до введения нового летоисчисления. Выведи эти сведения на экран.
– Прошу прощения, – сказал Расфлин, явно смущенный тем, что его застали врасплох – он то ли дремал, то ли грезил наяву, – Минуточку. С экрана на стене исчезло прежнее трехмерное изображение, а вместо него появилось новое – с обычным меню.
– Так‑так, – сказала она, разглядывая дисплей и понимая, что не может в точности вспомнить, зачем просила об этом.
– Мне очень неловко, мадам, – сказал Расфлин, голос его прозвучал униженно.
– Все в порядке, – сказала ему Гадфий, продолжая смотреть на дисплей. – Мы все устали.
Она бросила взгляд на Госкил, которая опять зевнула, хотя и сделала это с сосредоточенным лицом, – та сидела, устремив перед собой невидящий взгляд и продолжая изучать какую‑то новую характеристику файлов гадателя.

Тот же самый легкий транспорт, на котором они прибыли в мобильную обсерваторию Долины Скользящих Камней, вернул их к лифту, который спустил через толщу крыши и километровой глубины пространство находящейся ниже комнаты – холодное, мрачное, заброшенное место, где у стен были свалены камнеходы и багады; сквозь узкие сводчатые окна проникали лучи света, освещавшие сумбур расколотых камней, среди которых засыхала даже бабилия.
Армейский камнеход подбросил их к входу в стене, откуда начинался туннель с действующим в нем фуникулером ограниченного пользования. Они добрались до шестого уровня, на широкую полку, где фермы выживания производили большую часть холодной и все равно разреженной атмосферы. Свет проникал сюда через окна во всю высоту стены, эти окна выходили на море воздуха, в котором сидели пушистые облачка, похожие на белые острова.
Гидроватор опустил их на пол, а пайкер повез по обработанным машинами полям к стоянке клифтера, который раньше доставил их сюда. Стравив газ, аэростат быстро опустил их на три уровня; во время спуска у них заложило уши. Они вошли в залитое солнцем помещение фермы, затем в тенистый пригородный солар, а оттуда в промышленную камеру с искусственным светом в двух концентриках от Большого зала. На скоростном бронированном вагоне монорельса они миновали темную запретную зону под пространством комнаты, находящимся под контролем инженеров, а потом на дирижабле поднялись в офис гадателя – старинную резиденцию, размещенную в ризнице залитой солнечным светом восточной часовни.
Гадатель Ксеметрио встретил их на пристани.
– Госпожа главный ученый, – сказал он, беря ее за руки. – Спасибо за визит.
– Я рада, – пробормотала она, улыбаясь ему, потом опустила глаза и высвободила свои руки. – Вы, кажется, знаете моих помощников. Секретарь Расфлин, адъютант Госкил.
– Как всегда, очень приятно, – сказал гадатель, кивая. Это был высокий, плотный человек, еще один ровесник главного ученого. Его лицо, хотя и покрытое морщинами, оставалось решительным, а цвет волос был убедительно черным, как вороново крыло.
Расфлин и Госкил кивнули в ответ, Расфлин при этом самодовольно подмигнул Госкил, но та ему не ответила.
– На вас, кажется, теперь большой спрос, главный ученый, – сказал Ксеметрио, ведя их к двери.
– Вот уж точно, – кивнула Гадфий.
– Так‑так. – Вид у гадателя был такой, словно он хотел спросить что‑то еще, но, когда они входили в дверь, вопрос задала Гадфий.
– И что мы можем сделать здесь? У вас опять эти ваши… помехи, гадатель?
Ксеметрио кивнул.
– Все та же проблема, главный ученый, и мой персонал никак не может выявить источник. Безопасность утверждает, что это не может быть преднамеренной фальсификацией тайного агента, а криптографы настаивают на том, что с их стороны все в порядке, а потому проблема находится где‑то здесь. Два дня назад мы предсказывали криптозавровое событие, которое не случилось, а сегодня мы не смогли предвидеть убийство… одной важной персоны. Если так пойдет и дальше, то мы не сможем предсказывать даже погоду…

Госкил стояла напряженно, выпрямившись как доска. Потом потерла глаза и потянулась.
– Нет, если тут что и есть, то я не вижу.
Гадфий отвернулась от дисплея на стене. Он посмотрела, как Госкил сделала несколько круговых движений руками.
– Думаю, что после этого глупого обморока сегодня утром я в некоторой степени восстановила самоуважение, задержав вас – двух молодых – допоздна. – Она улыбнулась, потом тоже зевнула. – Ну, ладно, – рассмеялась она, – нам всем пора баиньки. – Она посмотрела на Расфлина и кивнула на стенной экран, который тут же выключился.
Они находились в просмотровой комнате библиотеки при офисе гадателя. Вокруг были записи и отчеты практически на всех носителях, известных истории.
– Да нет, мадам, я ничуть не устал. – Расфлин резко выпрямился на стуле. – Я мог бы продолжать…
– Зато устала я, Расфлин, – пояснила она. – Я думаю, немного сна всем нам не повредит. День был долгий. Может быть, утром, выспавшись, мы и найдем что‑нибудь.
– Может быть, – неохотно сказал Расфлин. Он встал, разгладил свою форму и несколько раз быстро моргнул, словно все еще старался разбудить себя.
Госкил рассеянно оттирала пятно у себя на одежде.
– Вы думаете, гадатель говорит нам всю правду? – спросила она, зевая. Расфлин бросил на нее предостерегающий взгляд.
– Я думаю, мы должны исходить из этого предположения, – рассудительно произнесла Гадфий, складывая свой файл‑нот.
«Гадатель, – подумал король, – уже, наверно, спит».
Адиджин оставил главного ученого и ее помощников и переместился в спальню Ксеметрио. Старик и в самом деле спал, голова его лежала на подушке, содержащей рецепторную сеть.
… полет над синим морем, синие крылья рассекают теплый воздух; внизу зеленый остров, обнаженные женщины нежатся на черном песке, встают, указывают на него, прикрывая козырьком ладони глаза, а он разворачивается и направляется к ним.
Лусиду снова снится сон. Адиджин и раньше посещал спящий мозг гадателя и всегда находил там одно и то же – какое‑нибудь эротическое приключение, пустое и в конечном счете больше скрывающее, чем говорящее.
Он снова переключился на других, вошел в мозг Расфлина как раз вовремя – услышал его слова: «Спокойной ночи, мадам» и мельком уловил карикатурный образ двух старых тел, совокупляющихся у стены. Расфлин подмигнул Госкил, и они отправились в свои отдельные комнаты, а Гадфий пошла в свою. На этот раз Госкил ответила на его взгляд.
Король, заинтригованный этими взглядами, последовал за Гадфий, используя статические камеры, расположенные но всему офису.
Главный ученый отправилась к себе, разделась, быстро помылась, надушила свое полное, в седых волосках тело (неплохо, подумал король, хотя оттенок кожи и поддерживается явно искусственным образом; а груди увесисты так неопровержимо, хоть и ненатурально, что вид у них почти угрожающий), накинула халат, проверила монитор на дверях и, выскользнув из комнаты, пошла по темному коридору.
– Ага, – подумал король, проследив за ней до самых покоев гадателя.

Гадфий села на кровать гадателя Ксеметрио, которого разбудил ее тихий стук в дверь. Над кроватью располагался источник мягкого света. Гадатель сел, нежно обнял главного ученого и поцеловал. Он вытянул руки и распустил сзади ее волосы. Потом он уложил ее так, чтобы ее голова лежала в изножье кровати, а длинные седые волосы, подобно серебряным жилам в породе, улеглись вдоль спинки изножья, ноги же легли на его подушку.
«Черт!» – выругался Адиджин, которому пришлось переключиться на потолочную камеру в тот момент, когда Ксеметрио сел и его голова оторвалась от подушки с сетью рецепторов.
Гадатель улыбнулся Гадфий, потом натянул на них обоих простыни. Свет погас.
Король снова разочарованно отключился. Он мог бы вести наблюдение в инфракрасном свете с помощью потайной камеры, но все равно не увидел бы ничего, кроме движения под простыней. Нет, уж лучше быть в чьей‑нибудь голове.
Снова улегшись в кровать, Адиджин бросил взгляд на свою вяловатую эрекцию и спросил себя, уж не устраивает ли гадатель эти сбои в отделе прогнозов только ради свиданий с главным ученым. Есть над чем поразмыслить. Можно будет обвинить его в пренебрежении своими обязанностями да еще в такие трудные времена. На сей раз он закроет на это глаза, но прикажет безопасности приглядеть за стариком. Что же касается Гадфий, то уж она‑то работала не покладая рук, и король решил, что немного блуда пойдет ей на пользу.
Он сделал несколько движений, стимулируя свою эрекцию, и посмотрел на соблазнительные фигуры с двух сторон от себя.
Гм‑м. Он все еще чувствовал усталость.
Пожалуй, он разбудит только одну из двойняшек.

Ручка оставляла строки холодных светящихся чернил на небольшой дощечке, которую Ксеметрио спрятал под простынями.

Рад тебя видеть. Когда‑нибудь мы должны заняться этим по настоящему.
Ты это всегда говоришь.
Не только говорю – имею в виду. Что это у тебя за духи?
Хватит болтать. Давай к делу.
Смешное имечко для… Не щекочись!
С башни поступил сигнал.
Я догадался; поэтому и позвал тебя.

Она вытащила из халата крохотную записку, свернутую в трубочку, – копию сообщения – и протянула ему. Он развернул бумажку и уставился на сверкающие буквы.

3

Сессин шел по темному городу, поднимался вверх, удаляясь от океанского туннеля. На тихих улочках ему попалось навстречу несколько человек, но все избегали смотреть ему в глаза. Он добрался до стен пещеры – не порода, а маленькая глазурованная черепица с множеством мелких трещин, как меленькие черные разорванные кровеносные сосуды, – повернул налево и остановился уже только у перепускного шлюза. Он увидел огромный туннель, наклоненный под углом около сорока пяти градусов; из него по каскаду террас с обрамляющими их крутыми насыпями сочилась грязноватая пенистая вода, исчезавшая под мостом, а потом уходила по системе водостока к центру города и дальше, к докам.
Туннель в форме перевернутой буквы «U» достигал около десяти метров в ширину; по ближней стороне вверх вели ступеньки, отделенные от струящейся воды только тонкими металлическими перилами на ненадежных ржавеющих прутьях. Редкие желтые лампы, едва освещавшие свод, исчезали вдалеке, где не было видно даже намека на свет. Он стал подниматься и скоро потерял счет ступеням. Ему встретился идущий вниз плачущий человек, другой лежал на ступеньках и храпел.
Он добрался до курильни под названием «Дом на полпути». Это была просто дверь в стене туннеля, с табличкой. Он открыл дверь и увидел помещение почти такое же сумеречное, как туннель. В кабинках и за столами сидели несколько человек. Кое‑кто поднял на него глаза, но сразу же отвернулся. В воздухе висел непрестанный гул разговора.
На открытых полках круглого бара стояли миниатюрные жаровни, курительные трубки и орнаментальные наргиле. Обслуживал посетителей hopfgeist в виде высокой худой женщины, одетой во все черное, с черным узлом волос сзади и темными, глубоко посаженными глазами.
Он подошел к женщине. Та бросила на него взгляд, потом поманила в глубь бара, где виднелся круглый люк.
– Сэр, меня давно уже предупреждали, что вы можете сюда зайти, – тихо сказала она. Голос у нее был безразличный, усталый. – У вас есть что мне сказать?
– Да, есть, – сказал он. – Nosce te ipsium .
Это был самый секретный код, придуманный им давным‑давно, в самой первой его жизни, на тот случай, если ему в один прекрасный день быстро понадобится какой‑нибудь заученный код. Этот код он не доверял никакому другому носителю, кроме своей памяти, и никому о нем не сообщал, кроме этой женщины, если, конечно, записка от его предыдущего «я», найденная в номере отеля в Ублиетте, говорила правду.
Высокая женщина кивнула.
– Именно так, – сказала она, и в ее голосе прозвучало чуть ли не разочарование. Она сняла ключ с цепочки на шее и отперла маленький ящичек, вделанный в прилавок бара.
– Вот, – она протянула ему глиняную трубку, уже заправленную. – Думаю, это то, что вам надо. – Она положила руки на прилавок и устремила взгляд вниз.
– Спасибо, – сказал он. Женщина кивнула, не поднимая глаз.
Он удалился в темную уединенную кабинку, освещенную лампадкой, вделанной в скалу стены. Вытащил свернутый в фитилек клочок бумаги из отделения, предусмотренного сбоку лампадки, зажег его и закурил трубку, глубоко затянувшись густым едким дымом.
Бар стал медленно исчезать из виду, словно его заполнял дым из трубки. Разговоры слились в гул, поднявшийся до рева, однако Сессин этого не замечал. Голова у него была как вращающаяся на орбите планета – набирала скорость, стряхивая с себя клочья атмосферы, словно излишние предметы одежды, и грозила в скором времени распасться на элементы, забросив его в космос.

Это был день большой гонки по куртине. Она проводилась ежегодно в день летнего солнцестояния и начиналась от западного барбакана, где во время гонок размещались заправочно‑ремонтные пункты, а в промежутках хранилась большая часть этих огромных машин. Знамена и вымпелы колыхались над палатками и фургонами, временными постройками и заякоренными дирижаблями. На трибунах, подмостках, обзорных башнях собралась огромная толпа, время от времени криком приветствуя своих любимцев, а в горячем воздухе витали запахи пищи.
Сессин надел легкий кожаный шлем, пару защитных очков и, опустив рукава рубашки, закрепил манжеты на перчатках.
– Желаю удачи, сэр! – прокричала, усмехаясь, главный механик.
Сессин хлопнул ее по плечу, потом ухватился за трап и полез вверх сквозь влажный запах пара, с шипением исходящего из перепускного клапана, минуя штоки и колеса в человеческий рост, минуя водородные трубки и гидравлическую систему, оплетающую основную емкость, – к искривленной вершине машины. Он подал знак вниз, и трап убрали.
Он обвел взглядом пятьдесят или около того машин участников – на трибунах и в заправочно‑ремонтных пунктах царило настоящее столпотворение. Каждая из огромных машин изображала какую‑нибудь конкретную модель паровоза Средних веков. У него была одна из лучших, принадлежащая к самому большому и мощному классу: копия паровоза «Малле» схемы 4‑8‑8‑4, использовавшегося североамериканской компанией «Юнион пасифик» в XX веке.
Сессин забрался в тесную кабину, размещенную слева от центра в задней части огромного локомотива, над тем местом, где у оригинала была будка машиниста. Он пристегнулся, проверил приборный щиток. Затем, откинувшись к спинке, посидел какое‑то время, глубоко дыша, обводя взглядом трибуны и обзорные башни, потом посмотрел туда, где должна была находиться его жена, – в собственной башне клана, потом подумал: а пришла ли его последняя любовница, смотрит ли на него из какого‑нибудь старинного дирижабля? Засвистела переговорная трубка – он включил ее.
– Готовы, сэр? – услышал он приглушенный голос главного механика.
– Готов, – ответил он.
– Тогда все. Передаем управление вам.
– Принял управление, – подтвердил он и снова перекрыл переговорную трубку.
Сердце его забилось быстрее, он рукавом отер пот с верхней губы, потом снял перчатку и из нагрудного кармана вытащил заглушки для ушей.
Руки его слегка дрожали.
Судейский дирижабль важно парил над высокой, украшенной флагами аркой, отмечающей стартовую позицию. Казалось, что прошла целая вечность, прежде чем флаги, висящие под дирижаблем, поменялись с красного на желтый, и толпа разразилась дикими восторженными криками.
Сессин отпустил тормоз и сдвинул с места регулятор, подавая вращение на колеса машины. Водородный двигатель с ревом выпустил огромное облако пара из выхлопной трубы (метрах в двадцати перед кабиной, где сидел Сессин, заходили вперед‑назад гигантские поршни, исторгая новые клубы дыма, и с оглушительным лязгом огромная машина неторопливо поползла вперед, держась вровень с другими – все они были окутаны струями пара, испускали отчаянные свистки. Время от времени в эти хаотические шумы врывался бешеный солирующий звук колес, терявших сцепление с дорогой, когда резиновые покрышки попадали в лужицы масла, жидкости из гидравлической системы или воды.
Гонки начались полчаса спустя после многочисленных задержек (казалось, что каждая из них будет продолжаться бесконечно), на стартовой площадке тем временем потели участники, спускали пар машины, и вообще царила неразбериха.
«Паровозы» начали гонку по куртине Серефы – ровной поверхности полукилометровой ширины, расположенной за полуцилиндрическими башнями. Каждый круг составлял сто восемьдесят километров – дистанция, которую лучшие машины преодолевали за час; участники гонки должны были пройти по три круга. За машинами следовали судейский дирижабль и небольшое облачко платформ с камерами, напоминавшее рой насекомых. С камер картинка передавалась на импланты и на сеть экранов, а собравшиеся толпы наблюдали за происходящим с трибун и башен.
Когда лопнули покрышки у Бейер‑Гарратта из клана генетиков (машина пошла юзом, на полной скорости заскребла бортом по внешнему ограждению, с чудовищным скрежетом окуталась облаком пара), Сессин, возглавивший гонку, спокойно подумал: «Ну вот, старина Уэррьет выбыл из компании, а ведь жизнь у него была последняя». Взрыв разметал по дороге куски конструкции, но Сессину удалось обойти их и провести свою трехсоттонную машину всего в нескольких метрах от тонкой внутренней стены.
Он шел впереди! Он кричал от восторга и был благодарен за то, что в кабине его болида шум не был слышен; широкая дорога простиралась перед ним, слегка искривляясь, – пустая, зовущая и грандиозная. Судейский дирижабль отстал от него, а облачко платформ с камерами держалось с ним на одном уровне. На каждой из вышек были камеры, зрители – обитатели замка и экстремадурцы – стояли группками на наружных стенах, но были как‑то смазаны и не имели значения. Он был один; ликующий, свободный и один!
… Он вспомнил этот момент, и тогда у него появилась возможность уйти. Он оставил свое прежнее «я» за рулем и соскользнул с сиденья. Призраком пробрался он через люк в ревущее сердце подрагивающей машины, где стучали клапана, шипели газы и булькала вода, а жара от лязгающего, вибрирующего двигателя стояла такая, что его кожа покрылась потом.
Бредя среди грохота и звона, он начал понемногу вспоминать, что здесь оставил.
В тесном коридоре на ажурном металлическом полу между огромными поршнями и рычагами, совершающими возвратно‑поступательные движения, как могучие металлические сухожилия, Сессин нашел свое прежнее «я», в тужурке машиниста: оно сидело ссутулившись за маленьким столиком, на котором стояла шахматная доска с партией в миттельшпиле.
Он тоже присел за столик. Его более молодое «я» даже не подняло головы, смотря на белые фигуры и посасывая кончик большого пальца.
– Силицианская защита, – сказал спустя некоторое время, кивнув на доску, молодой человек.
Сессин кивнул. Внешне он был спокоен, но мозг его напряженно работал. Он знал, что проходит своеобразное испытание, но у него не было заранее определенного кода для этой встречи, лишь тот факт, что он и этот молодой человек когда‑то были одним лицом.
Силицианская? Не сицилианская?
Силицианская; Силиция, Цилиция, Киликия. Это что‑то значило. Кто‑то, о ком он слышал, был силицианцем. Древним.
Он порылся в своей памяти, пытаясь найти какую‑нибудь связь. Тарзан? Тарсус? Потом он вспомнил строки из какого‑то древнего стихотворения:

Я Тарзан, ты – Иисус.
А силицианец так никогда и не изменился.

Да, именно такой и была договоренность.
– Профессор Саули часто разыгрывал эту партию, – сказал он, – когда работал над принципом запрета.
Молодой человек поднял глаза, на его лице мелькнула улыбка. Он встал и протянул руку. Сессин пожал ее.
– Рад тебя видеть, Аландр, – сказал молодой человек.
– А ты, – неуверенно сказал Сессин, – ты тоже Аландр?
– Можешь называть меня Алан, – сказало его более молодое «я». – Я всего лишь усеченная версия твоего нынешнего «я», хотя и развивался здесь независимо.
– Я тебя понимаю, поскольку меня самого недавно усекли, Алан.
– Что ж, – сказал другой. – Прежде всего нужно вытащить тебя оттуда, где ты оказался. Давай‑ка подумаем… – Он бросил взгляд на шахматную доску и перевернул обе белые ладьи.
Доска засветилась полупрозрачной голограммой Серефы. Алан несколько мгновений изучал ее, потом протянул руку, подвел ее в голограмму и под нее, и Сессин увидел, как проекция ткани замка обволокла руку молодого человека, который едва заметными движениями пальцев извлек что‑то из чрева смоделированной крепости; у Сессина при этом на мгновение закружилась голова. Потом молодой человек опустил извлеченный им предмет на испещренную квадратиками поверхность и сложил доску. Проекция замка исчезла.
– Это был я? – небрежно спросил Сессин, бросая взгляд на доску.
– Да.
– И где же я теперь?
– Твой конструкт теперь обитает в «железе» внутри куртины.
– А это хорошо? Алан пожал плечами.
– Это безопаснее.
– Что ж, спасибо.
– Не за что, – сказало его другое «я». – Значит, ты моя последняя инкарнация. – Молодой человек похлопал себя по коленям.
Сессин заглянул в его глаза. Так оно и было. По мере старения «я» и накопления усталости, которая, фильтруясь, загружалась в новое тело, на протяжении всех жизней происходило метастарение – накопительное обретение зрелости, проявлявшееся на лице, если только ты не принимал специальных мер. Каким бы молодым и невинным ни выглядело его прежнее лицо, но юному Алану было под сорок, когда он записал этого конструкта и оставил на свободе (и почти забыл о нем, отныне практически недостижимом) посредником между его личными жизнями и интересами клана, в каковой роли тот вел наблюдение, проводил сопоставления, составлял обзоры и делал оценки.
– Да, я самый последний, – подтвердил Сессин. – А ты – призрак в машине.
Он улыбнулся и тут же спросил себя себя, какой теперь смысл в улыбке.
– Ну и что ты можешь мне сообщить?
– Ну, во‑первых, граф, я знаю, кто пытается тебя убить, – сказал Алан.

4

Атсюда аткрываитца прикрасный вит на крепасть‑башню. Йа полулежу, полусижу между витвей бабилии и сматрю в прастранство между листвой и ниизмеримай агромнастью центральнай башни замка.
Ты большую часть времини ни помнишь што башня находитца там потомушта а) обычна йесли ты смотришь от замка, то башня находитца сзади и б) больши пала‑вины времини башня затянута аблаками.
Как гаварит мистер Золипария крепасть‑башня стоит в том мести, где заякарен на Земле касмический лифт.
Паэтамута она и называитца крепасть. Паанглиски крепасть азначаит укрипленая места, а еще кагда вещи надежна скреплины друг с другам, пра них гаварят што они саидинены крепка, как касмичиский лифт крепка был саидинен с зимлей и в некатаром смысли ищо и связываит между сабой паверхность зимли и космас. Мистер Золипария думал што касмический лифт эта харошая идея и напрасна мы иво забросили и если бы мы ни сделали этай глупасти то типерь ни аказались бы ф таком нериплете, тоисть нам ни гразило бы эта паглащение втаржением.
Но йа думал што в космасе ничиво нет, сказал йа мистеру Золипарии. Какой смысл туда атправлятца?
Баскул, сказал он, ты инагда проста тупица.
Он сказал мне, што крепасть‑башня вила к планетам и звездам. Если ты аказываишься в космаси то у тибя ниисчирнаимый запас инэргии и сырья, а значит силай мысли ты можишь перенестись куда угодна, но мы атказались ат касмическаво лифта.
Мистер Золипария сказал, што крепасть‑башня придставляит сабо штота вроди загатки, патамушта мы никагда напрямуйу ни гаварим а том што на самам дели находитца в верхний ие части. Ие исследовали приблизительна до 10‑ва или 11‑ва уровней, но носли этава, гаварят, паднятца выши уже нильзя. Изнутри фсе заблакировано, а снаружи низачто ни схватитца и слишкам высако для ваздушнава шара или самалета. Знание о том, што же хранитпа там внутри, давно уже была патеряна в хаоси крипта, так гаварит мистер 3.
Ходят слухи што там навирху йесть люди, но эта навирняка глупасти. Как бы ани стали там дышать?
Мистер Золипария – ни идинственный, у каво есть сомнения нащет большой башни. Эргейтс муравьишка гаворила мне что раньши была 3 касмических лифта. Адин здесь, адин в Африки окала места, называимаво Киломанжаро, и адин на Калимантане, фсе ани канечна давно уже были димантированы, но у нас йесть вескии аснавания щитать што тамукто канструиравал космический лифт Американскава кантинента пришла в голаву страная идея зделать эта сааружение асобина впичатляющим а патаму он сканструировал его в види агромнава замка с бальшой‑прибальшой башней (каторая как гаварит Эргейтс раньши называлась Акцет – опять наверна обривиатура).
Мне паказалась што фсе эта давольиа самнительна и йа спрасил мистера З. слышал ли он аб этам штонибудь – о других крепасть‑башнях? И он атветил што нет, не слышал, и канечнаже кагда йа стал искать в крипти какуюнибуть инфармацию аб этам ничиво о других лифтах узнать ни удалось, а патом выиснилась што вроди вааище нигде так пряма ни сказано: «крепасть‑башня была адним из каицоф касмическаво лифта», хатя эта ни для каво ни сикрет. Килиманджаро эта озиро а Калимантан – бальшой остраф (и там в кратире тожа йесть озиро), и йа думаю што ваабражсние унисло Эргейтс кудата нетуда.
Бидняшка Эргейтс. Йа фсе ищо спрашиваю сибя, што случилась с этай милай малинькай муравьишкай хатя у миня теперь фсяких других забот полан рот.
Йа вирчусь в малинькам гнездышки каторае саару‑дил для сибя в ветках бабилы и сматрю вниз вдоль кривова ствала на стену. Никаво паблизасти нет. Пахоже йатаки улизнул ат этих тварий.
Пличо у миня фсе ищо балит. И кисти рук балят и шея.
Ну и влип же ты, йуный Баскул, гаварю йа сам сибе.
Йа знаю што рана или иозна мне снова придетца вирнутца в крипт и выиснить наканец што жи черт вазьми праисходит, хатя бальшая литучая мышь и сказала на пращанье штобы йа этава ни делал. Ни думаю что мой пахот будит увликательным.
Мне страшна.
Видити йа стал парией.

Должин сказать што йа очинь харашо пазафтракал с мистером Золипарией в его падвижнам ристарани за партией в го каторую он канечна выиграл (как и фсигда). Этат ристаран атходит от вертикальнай диревни в бабилиях пачти у виршины франтона бальшова зала и медлина спускаитца на два уравня в тичении пары чисоф. Харошая ида и прикрасныи виды. Йа очинь ниплоха правел время и пачти иолнастью забыл а Дартлине и гигантскам мозги ф птичьим прастранстви и а жуткай галаве с абодранай кожей и аба фсех этих гидидибигидидибигиги и фсякам таком.
Мы с мистером Золипарией а многам биседавали.
Но патом мне пара стала атправлятца патомушта у миня ищо были вичерние визиты для Малых Бальших Братьеф, а ани хатят штобы ты был при этам в манастыре и йа уже делал эта адин рас так сказать на хаду этим утрам в гидраватере а патаму ришил что вичерние визиты нада нанасить из манастыря.
Мистер 3. правадил миня до трубапоизда в западной стине.
Абищай што больши ни найдешь в крипт пака эта ни патребуитца. Пака ни вирнешься к братьям. Сказал мне мистер З., а йа сказал, Да канечна, мистер Золипария.
Хароший мальчик, сказал он.
Фсе шло нармальна, пака йа ни дабрался да другова канца, где пришлось долга ждать гидраватера. Кагда мне надаела ждать, йа сел на травелейтер черес галирею до фуникулера, а на нем наверх к контрфорсу штобы аттуда можна была спуститиа к манастырю.
В вагони фуникулера са мной аказалась иарачка паслушникоф ани были слихка пьяны и громка пели. Мне паказалась што адин из них миня узнал но йа атвирнулся и он сделал вит што не заметил миня.
Вагон уже медлена падхадил к кривой контрфорса а ани фсе прадалжали петь. Йа бы асоба ни вазражал, вот тока ани фальшивили.

Малинький‑Бальшой,
Малинький‑Бальшой,
А мы посреди, ни хрена за душой!

Ну вот здесь как рас падхадящие места сказал йа сибе глядя в акно и старайась ни замичать шум и их пивной выхлап. Йа сматрел в акно. Уже стимнела и ф кабине фуникулера гарел свет а неба была очинь красивым и красачным.

Как кончитца твой век,
Как кончитца твой век,
Как кончитца твой век,
Поселимся мы в тваей галаве!

Что за чиртафщина такая, падумал йа.
В некатарам роди тошто йа сабирался сделать, удлинит паездку, а не укаратит, но па крайней мери йа палучу хоть какойта отдых от этава пьянава нения, и дажи йесли йа апять забуду свой кот вазвращения, эти шумные идиоты скоринька миня разбудят. Йа нырнул в крипт, намириваясь нрависти там можит быть полсикунды.
Дажи меньши было фпалне дастаточна.
Штота там праисхадила.
Выхадя ис транснарта ты прежди фсиво пападаишь на схему транспартнай системы замка – празрачную галаграму крепасти с линиями трубы, поизда и фуникулера, лифтавыми шахтами, дарогами, линиями гидраватера, стаянками клифтероф, где фсе эта светитца. А патом уже ты идешь туда в крипти, куда тибе нада. Бальшинство редик ни удиляют этай схеме дажи взгляда, но йесли вы штота вроди знатака састаяний крипта ну как йа то вы фсигда абращаите внимание на таки вещи и правиряити их и праводите быстрае сравнение с фактичискими движениями штобы панять фсе ли в парятке в транспарти или нет. А ризультат такоф: йесли штота атсутствует то ты замичаишь вот и йа сразу атметил што в транспартнай системи нелады.
Впичатление была такое бутта вакрук манастыря тваритца штото неабычнае – аттуда ничево ни выходит, а туда штота завозят. Очень страна, падумал йа. Йа не стал вхадить в крипт далыни. Йа праверил, как апстаят дила в крипте ищо днем. Йавный сдвик фазы в движении час назат. Ктота пытаитца сделать вит что фсе нармальна, хатя на самам дели эта ни так.
Где например обычнай визит брата Скалпониса в сериал «Марсианские дни»? Или паездка систры Экроуп на чай к сваиму любовнику в пасольство Уитландера? Вместа феиво этава про100 цифры расписания.
Йа знал што наверна нимнога приувиличиваю но фсе равно валнавался.
Фуникулер должин был сделать ищо адну астанофку перед той на каторай йа абычна выхажу. Йа сказал иму штобы он астанавился нимедлина.
Минуту спустя он астанавился и йа сашел на этай дурацкай астанофке в 3/4 пути к контрфорсу, астанофка эта служила гнездышкам для любовных утех нескальким важным чинам клана, здесь была такжи ферма 6абилии и клуп нланиристоф, фсе эта давно заброшено. Кагда йа вышил из вагона фуникулера двои братьиф смерили миня недаумеными взглядами но махнули рукой на пращаньи а кагда вагон тронулся дальши прадолжили свае пение.
Патом йа пачуфствовал удар внутри галавы. Вагон фуникулера астанавился, патом изминил направление, клацнул и стал вазвращатца ка мне.
Удар у миня в галаве азначал што какойта ублюдак стараитца вышибить миня из крипта с помащью абратнай связи. Тиаритически невираятна и тихничиски труднадастижима но сделать эта можна и тычок што йа токашто палучил для бальшинства людей был бы полный накаут тока у меня йесть штота вроди амортизатороф патамушто йа ходок а потому привык ка всяким неприятнастям из крипта.
Вагон фуникулера свиркая вазвращался па кривой, агни иво кабины атражались ат бабилавых зараслей украшающих широкий аркаабразный задник контрфорса. Два брата в кабини были у заднива акна и сматрели на миня. Типерь у них вит был уже ни такой пьяный а в руках ани держали какиета штуки – впалне вираят‑на писталеты.
Черт падумал йа.
Йа пабижал внис па винтавой леснице вдоль стараны контрфорса. Йа услышал как вагон астанавился нада мной. Лесница шла фсе дальши и дальши и дальши и фсе винтом и винтом и йа падумал што кагда ана кончитпа йа фсе равно буду крутитца – миня найдут вращайущевося валчком не ф силах астанавитца. Йа в ужаси дабижал да канна и аказалась што плащатка внизу давольна ифективна выпрямляит курс. Йа бросился по парталу пат каменным сводам к ищо адной леснице приделанай к металлическай канструкции на дальней старане контрфорса. Следам за сабой йа слышал быструю поступь.
Йа выбижал на широкий балкон и нырнул в дверь, а там внис по ищо адной леснице в какоито сааружение пахожие на ангар где стаяли старый планеры – ани стаяли внаклонку как агромные призрачный птицы с жесткими крыльями а вокрук миня взвилась стайка литучих хмышей. Шаги навирху, патом сзади. Черт черт черт! Ат литучих мышей шум стаял невынасимый.
Йа увидил лесницу у адной ис стен видущую черес пол внис и бросился туда. Ктота у миня за спиной закричал громка зазвучали шаги. Штота шарахнуло – Трах! – и планир рядам со мной взарвался агнем и патирял крыло а миня абдало гарячим воздухам каторый чуть ни сбил миня с нок.
Йа митнулся к леснице схватился за бакавины и саскальзнул внис дажи ни памагая сибе нагами, ударился оппол и падвирнул сибе каленку.
Йа аказался на чемта вроди круглай платформы распаложиной над зданиим с планерами. Внизу ничиво кро‑ми воздуха и некуда бижать. Йа взглянул вверх па леснице. Шаги уже были пряма надо мной.
Йа услышал шум пахожий на шум далекава быстрава прибоя и испат платформы паявилась агромная черная штука на крыльях больши чем мой рост. Она памедлила в воздухи на уровни са мной, патом ухватилась за тонкий металлические пирила вакрук платформы на дальним канце ат лесницы, кокти ее диржались за пирила а крылья быстра быстра и пачти бисшумна малатили воздух.
Йа слышал как ктота тижило дыша спускаитца на леснице.
Сюда! Закричала темная тварь на другой старане платформы. Йа думал эта птица, но аказалась што эта скарее гигантская литучая мышь, и ана била крыльями в воздухи.
Быстра! сказала ана.
Йа думаюу што йесли бы братья спускафшиеся сичас на леснице не стриляли бы в миня в ангари, то мне бы бижать ни удалось, но ани стриляли, а патаму мне и удалось бижать.
Йа бросился к бальшой литучий мышы. Ана вытянула ноги. Йа ухватился за ие каленки, а ана сваими кактями абвила май запястья, и йа закричал ат боли, а ана падняла миня с платформы, и йа стукнулся нагами ап пирила.
Мы рванулись и сразу пашли внис, словна этай мышы была миня ни удиржать, а патом она раскинула крылья, раздался хлапок и йа идва удержался на ней, а патом ана залажила крук и мы панислись проч. Йа увидил нат сабой фспышку и услышал как мыш фскрикнула, но йа был очинь занят – сматрел на темный паля в галирее в 500 или 600 метрах внизу и думал ну штош йесли йа умру у миня йесть ищо семь жизней. Вот тока йа ни думал што эта будит правильна, йесли неприятнасти в какие йа папал пирийдут в другуйу жизнь и у миня нет гарантий на другии семь жизней и дажи на адну.
Йа диржался иза фсех сил но тут снова ударила фспышка и мыш задражала в воздухи и аиять фскрикнула а йа пачуфствавал запах гари. Мы залажили вираш и ушли вбок к стине бальнова зала а патом рухнули внис са страшнай скорастью. Пад мой крик и визг воздуха мы ушли нижи галиреи и парапета и так лители пака не аказались далико на другом уравни где мыш так крута завирнула што ие чишуйчатыи ноги выскальзнули у миня из рук и тока ее стальная хватка за май запястья придатвратила мае падение на крышу башни втарова уровня внизу.
Йа думал у миня руки сичас атарвутца. Йа бы закричал, но у миня дажи дыхания ни асталась.
Воздух свистел у миня в ушах а мы нислись между бальшой башней и стиной фтарова уравня пряма ф слой аблакоф где йа ваапще ничиво не видил и была ужасна холадна а патом мы павирнули как йа падумал в сторану башни и ис тумана паявилась эта триклятая агромная стина. Йа закрыл глаза.
Мы крутанулись рас два и йа пришел ф сибя, но кагда снова аткрыл глаза мы фсе ищо неслись пряма на голуйу стену. Фсе, писец, падумал йа но ришил фстретить смерть с аткрытыми глазами. Ф паследний мамент мы ушли вверх йа увидил висячий ветки с листьями свешивающийся сверху а мгновении спустя мы врезались в бабилию. Пличо у миня вывихнулось и миня сбросило с мышы в бабилию и йа падайа вниз хватался за листья и ветки.
Мыш ва фсю била крыльями и кричала Держись! Держись! а йа тем временем и ф самам дели пытался ухватиться за штонибуть.
Диржись! снова прокричала мышь.
Да йа и так мать тваю диржусь! крикнул йа.
Ты в бизапаснасти?
Пачти, сказал йа абнимая бальшущую ветвь бабилии, словна эта мая давно патеряная мамочка или што‑та в этам роди. Аглянутца йа ни мок но фсе ищо слышал хлаики крыльеф бальшой литучей мышы у сибя за спиной.
Извини больши ничем тибе не магу памоч, сказала мыш. Типерь спасайся сам. Ани ищут тибя. Буть астарожние в крипти. Никуда ни суйся! Йа должна литеть. Пращай, чиловече.
И ты пращай, пракричал йа паварачиваясь штобы пасматреть на ние. И спасиба!
И тут бальшая литучая мыш исчезла из вида в тумани – проста рухнула внис, аставив за сабой слет дыма но прежди чем ана софсем исчезла из вида ана ушла ф сторану абхадя полусферу башни. Крыльями она била со фсей силы, но выглядела слабай и ирадалжала падать.

Исчезла.

Йа наполз в тимнату зараслей бабилии нянча сваи балячки.
Бедный Баскул, сказал йа сам сибе. Бедный, бедный, бедный.

Ноч йа правел в листве и мне пастаяна снился сон будта йа личу па воздуху с Эргейтс в руке а патом раняю ие и ана иадаит и удаляитца ат миня а йа никак ни магу ие дагнать и крылья у миня на спине атрываютца и йа тоже начинаиу падать и кричу, а патом прасыпайусь и нанимаю что иза фсех сил диржусь за ветки, весь дражу и пакрыт потам.

И вот перидо мной крепость‑башня йа сматрю на ние а какоито время этава утра пытался набратца мужиства штобы атправитца назат в крипт и выяснить што праисходит и паискать там бедную малютку Эргейтс и на сей рас ни дапустить никаких там глупастей… а ищо какоито время йа правел давая сибе клятву никагда больши дажи и ни думать а крипти и ришая ни принимать пака никаких ришени аб этам, но вот фсежи сижу здесь думая што жи мне делать ваапще и никак ни магу притти к ришению па этаму поваду.
Йа пириварачиваюсь в маем малинькам гнизде и сматрю внис сквось ветки и на сей рас йа замираю и вглядываюсь патамушта вижу как сквозь бабилии карабкаитца эта здаравеная живатина. Ана дьявальски агромная размерам с мидьведя и у ние черный мех с фкраплениями зиленава и у ние бальшие свиркающие черный кокти и ана смотрит на миня налитыми кровью глазами направляя в маю сторону заастреную голаву и палзет пряма на ту ветку где йа сижу, точна на миня.
Черт, слышу йа свой голас и аглядывайусь йесть ли куда бижать.
Но бижать некуда. Черт.
Животнае аткрываит сваю пасть. Зубы у ниво размерам с мой палиц.
… Аштавайшя где шидишь! шипит ано.

ГЛАВА ПЯТАЯ

1

– В те дни мир не был садом, и люди не бездельничали, как теперь. Тогда на лице земли были по‑настоящему дикие места, куда не ступала нога человека, и дикие места, людьми созданные, дикие места, которые они населили собой и назвали «Город». Люди трудились, и люди бездельничали для себя и не для себя, и ленивые не работали или почти не работали, а то, что делали, они делали только для себя. Деньги тогда были всемогущи, и люди говорили, что заставляют деньги работать на себя, но деньги не могут работать, работать могут только люди и машины.
Асура слушала, зачарованная и недоумевающая. Говорившая – худая женщина средних лет – была одета в простое платье цвета слоновой кости. К кандалам на ее ногах был прикреплен полуметровый металлический стержень, другим концом связанный с наручниками, деревянная внутренняя поверхность которых до блеска отполировалась из‑за трения о кожу. Она стояла в центре открытой гондолы и скорее распевала, чем говорила, уставившись на брюхо дирижабля, нависающее сверху. Она возвышала голос, чтобы перекричать шум двигателей и свист пара, обволакивавшего гондолу полупрозрачной стеной. Асура оглянулась, размышляя, как эта странная витийствующая женщина действует на своих спутников. И с удивлением обнаружила, что, кроме нее, никто не обращает на женщину никакого внимания.
Перед этим Асура стояла на палубе дирижабля, держась за перила и смотря на долину, проплывающую внизу, потом увидела в дымке первую линию голубых гор. Она ждала, когда мелькнут вдали очертания огромного замка, но бесстрастный голос женщины и странные слова заинтриговали ее.
Она отошла от перил, чтобы найти место вблизи женщины. Проходя мимо столиков и стульев, она смотрела вперед, где выдавался округлый прозрачный нос верхней палубы – часть огромного, освещенного солнцем круга, испещренного темными штрихами укосин, и внезапно она вспомнила кое о чем, приснившемся прошлой ночью.
Она села, голова у нее закружилась.

В бескрайнем темном пространстве находился огромный круг, разделенный на меньшие круги тонкими темными линиями – наподобие расходящейся по воде ряби – и вдобавок расчерченный такими же линиями, но радиальными. Этот круг представлял собой колоссальное окно, за которым сияли звезды.
Она слышала тиканье часов.
Что‑то шевельнулось в одной из частей огромного круга. Приглядевшись, она увидела фигуру – кто‑то шел по горизонтальному лучу от края к центру кругового окна. Она пригляделась еще внимательнее и увидела, что это она сама.
Она дошла до самого центра огромного отверстия. Посмотрела наружу через прозрачное вещество, которое – она знала – тверже и прозрачнее любого стекла. Далеко внизу открылся светящийся серый пейзаж – круглая впадина, ограниченная невысокими холмами и дальше – скалами и горами, освещенная с одной стороны, полная густых черных теней. Часы все тикали. Она постояла какое‑то время, восхищаясь звездами, и подумала, что огромное окно повторяет форму круглой впадины внизу.
Потом тиканье участилось, убыстрилось, пока не превратилось в слитное жужжание у нее в ушах. Тени побежали по ландшафту, и яркий шар солнца разорвался в небесах, и солнце внезапно исчезло, а звук часов изменился, стал ритмичным, но потом снова начал ускоряться и, как и прежде, стал жужжанием. Теперь она еле видела пейзаж внизу. Ярко горели звезды в небесах.
Потом звезды стали исчезать. Поначалу они медленно гасли в одном краю неба справа от нее и около темного горизонта, потом быстрее, и наконец темное пятно поглотило четверть неба, похожее на огромный занавес, сброшенный с призрачно‑серых гор. Потом треть неба погрузилась в полную темноту, звезды гасли по одной или группами. Сначала они сверкали, потом меркли, потом начинали мигать, а потом исчезали – темнота поглотила половину неба, потом две трети.
Она смотрела с раскрытым ртом, выбирая звезды поярче на пути черноты, и наблюдала, как они исчезают.
Наконец почти все небо погрузилось в черноту, осталось лишь несколько звезд вдалеке, над горами справа от нее, тогда как слева темнота коснулась горизонта, где прежде светило солнце.
Внезапно часы вернулись к нормальному ходу, и солнце снова засияло: теперь оно стояло под другим углом к земле, но в области темноты. Оно посылало холодный устойчивый свет вдоль поверхности кратера к серым скалам и утесам опоясывающей стены.

Земля. Колыбель. Очень старая. Есть много веков. Век в веке. Сначала наступает век пустоты, век ничего, потом век/мгновение бесконечности/бесконечный взрыв, потом век сияния, потом век тяжести, различных воздуха /жидкостей, потом маленькие, но протяженные века камня/жидкости и огня, потом век жизни, еще малый, еще живущий со всеми и во всех других веках, потом век/мгновение мысли‑жизни; и вот вам пожалуйста, все происходит очень быстро и в то же время все другие типы/размеры веков не исчезают, но потом наступает следующий век/мгновение новой жизни, которую производит жизнь старая, и теперь все опять происходит гораздо быстрее, и в этом‑то этапе мы теперь и пребываем. Пока еще.
Старый обезьяночеловек выглядел печальным. С седыми волосами и серой обвисшей кожей на тощем скелете, он был одет в странный клетчатый костюм из желтых и красных ромбов и носил колпак с колокольчиком. На заостренных кончиках мягких туфлей тоже имелись колокольчики. Неумолчный смех был единственным звуком, какой он умел издавать. Он был не больше ребенка, но с мудрыми и печальными глазами. Он сидел на ступеньках, которые вели к большому стулу. Большая комната была пуста, если не считать ее и обезьяночеловека, а одна стена комнаты представляла собой двойное окно округлой формы с мелкими прожилками темных линий, хотя и гораздо меньшее, чем круглое окно, виденное ею прежде. Из этого окна тоже открывался яркий серый пейзаж.
Красивый глобус, висевший в черном небе над сверкающими серыми холмами, был Землей – так сказал ей обезьяночеловек. Говорил он знаками, используя руки и пальцы. Она вдруг осознала, что понимает его, хотя и не может отвечать, разве что кивками, хмурясь или поднимая брови, – казалось, что именно так ей вполне удается выразить то, что ей надо.
Брови? – показала она.
Но обезьяночеловек вздохнул, по‑прежнему глядя обреченно. Века находятся в конфликте между собой, сказал он ей. Каждый двигается в своем темпе, нередко они сталкиваются и конфликтуют. Но вот теперь: настает. Век воздуха/жидкостей и век борьбы за жизнь. Два века жизни. Для всех, кто грустит изредка, наступает пора постоянной грусти. Для всех тех, кто умирает изредка, возможно, теперь наступает смерть.
Она нахмурилась. Она – все еще в платье цвета ночи – стояла перед широким окном. Время от времени в паузах между вздохами обезьяночеловека она поглядывала на Землю, за ярким шаром которой висели неподвижные звезды. Ее платье было того же цвета, что и бесплодный, призрачный ландшафт снаружи.
Ее передернуло.
Люди/человек много чего наворотили; большие вещи на Земле. Большие и малые. Повсюду. А потом внутри этой вещи сражение. Потом мир, но не мир; мир на время, на короткое. Теперь наступает век воздуха/жидкостей, угроза для всех. Все должны действовать. Опаснее всего, если самая большая/самая малая вещь не действует. Самая большая/самая малая вещь сражается сама с собой, не может говорить со всеми «я»; плохо. Другие способы разговора; хорошо. Но лучше всего, если «я» говорит с «я».
На какое‑то мгновение вид у обезьяночеловека стал почти счастливый; она улыбнулась ему, показывая, что поняла.
Ты.
Она указала на себя. Я?
Ты.
Она покачала головой, потом пожала плечами, развела руки.
Да, ты. Теперь я говорю тебе. Ты забудешь в будущем, но ты также все еще знаешь. Это хорошо. Возможно, все в безопасности.
Она неопределенно улыбнулась.

– А, вот вы где, – сказал Пьетер Велтесери, появившись со ступенек, ведущих на нижние палубы гондолы. Он развел фалды своего смокинга и сел рядом с Асурой, поставив трость с серебряным набалдашником между ног. Посмотрел на нее.
Несколько секунд она быстро моргала, потом тряхнула головой, словно прогоняя сон.
Пьетер посмотрел на женщину, которая стояла посреди гондолы и говорила не переставая. Он улыбнулся.
– Ну вот, наша Отшельница снова обрела голос. Я не думал, что она сможет долго молчать. – Он положил руки на набалдашник трости и уперся сверху подбородком.
– Ее зовут… Утшельница? – спросила Асура, взглянув на Пьетера и нахмурившись, – она пыталась снова уловить смысл речей женщины.
– Ее зовут Отшельница. Она та, кто уходит, отказывается, – тихо сказал он. – В некотором смысле мы все такие. По крайней мере такими, видимо, были наши предки, но она принадлежит к секте, которая считает, что надо уйти еще дальше.
– Никто ее не слушает, – прошептала Асура. Она обвела взглядом остальных на открытой палубе гондолы. Все они разговаривали между собой, разглядывали пейзаж, дремали, закрыв глаза, сидя или лежа, или грезили наяву.
– Они все это уже слышали, – тихо сказал Пьетер. – Не в точности это, но…
– Мы виноваты, – говорила Отшельница. – Мы дорожили нашими удобствами и нашим тщеславием, давая приют зверям хаоса, заселившим крипт, так что теперь человечество занимает едва ли одну сотую пространства крипта, да и эта малость расходуется впустую, отдана поклонению «я», тщеславию и мечтам о власти над тем, что мы отвергли, по нашим словам…
– И все, что она говорит, – правда? – прошептала Асура.
– Вот это‑то и есть главный вопрос, – улыбнулся Пьетер. – Скажем так: в основе правда, но факты можно истолковать иначе, не так, как она.
– … Король – никакой не король, и это всем известно; что ж, замечательно. Но чего стоим и мы сами, что мы создали, кроме маски, чтобы скрывать свое глупое невежество и непригодность ни к чему.
– Король? – недоуменно спросила Асура.
– Наш правитель, – пояснил Пьетер. – Я всегда считал, что далай‑лама – лучшее название, хотя у короля больше власти и меньше… святости. В любом случае монархия предпочтительнее. Это сложно.
– А почему она в кандалах?
– Это символ, – сказал Пьетер. На его лице появилось дразнящее, озорное выражение. Асура кивнула, серьезно глядя на Пьетера. Тот снова улыбнулся.
– Кажется, она говорит все это очень искренно, – сказала Асура Пьетеру.
– Слово со странно позитивными смыслами, – кивнул Пьетер. – По моему опыту, самые искренние подозрительнее всего в нравственном плане, а кроме того, лишены чувства юмора.
– Что случается, то случается, – продолжала Отшельница, – и изменить это уже нельзя. Мы – уравнение. Мы не можем отрицать алгебры Вселенной или результатов вычислений. Умрешь ты мирно или в истерике, в благодати или в отчаянии – не важно. Готовься или не замечай – не важно. Очень малое значит очень много, и почти все не слишком важно. Шанти.
– Я готов частично согласиться с последним заявлением, – сказал Пьетер Асуре, когда Отшельница села.
Поблизости находилась группка людей – они шутили и смеялись о чем‑то своем, пока Отшельница произносила свои речи. Из этой группки поднялась рос‑конто одетая женщина, подошла к Отшельнице и положила несколько леденцов в чашу рядом с ней. Отшельница поблагодарила и с неловким изяществом положила леденцы себе в рот. Она улыбнулась едва заметной улыбкой Асуре, а женщина тем временем, смеясь, походкой модели направилась к своим друзьям.
– Идемте, моя дорогая, – приятным голосом сказал Пьетер, поднимаясь и беря девушку иод локоток. – Подышим воздухом на нижней обзорной палубе. – Они поднялись. – Мадам, – сказал он, кивнув Отшельнице, когда они проходили мимо нее.
– Не беспокойтесь, – сказала Асура Отшельнице, направляясь вместе с Пьетером к ступеням. – Все будет в порядке, – подмигнула она.
На лице той появилось недоуменное выражение, потом женщина покачала головой и продолжила есть; металлический стержень, связывавший запястья, затруднял ее движения.
Когда Асура и Пьетер спускались по лестнице в главный вестибюль, брови ее нахмурились.
– Она ведь ест, – сказала Асура, оглядываясь. – Как же она приводит себя в порядок после туалета?
Пьетер весело рассмеялся.
– Знаете, я никогда об этом не думал. Любой вариант не очень приятен, правда?
Внизу с прогулочной палубы они увидели поросшие лесом холмы, раскинувшиеся под ними, а из кресел в нижней секции круглого прозрачного носа – первые неясные очертания башен и стен Серефы.
Асура захлопала в ладоши.

В то утро за завтраком она рассказала им кое‑что из виденного в снах, и Пьетер поначалу встревожился, а потом успокоился. Всех подробностей она им не сообщила – только то, что видела туннель света и побывала в заколдованном экипаже, который ехал по пыльной долине к огромному замку за холмами.
– Ты счастливчик, – сказала ей Лючия Чаймберс. – Почти всем нам приходится сильно напрягаться ради интересного сна.
– Похоже, у нее все‑таки есть импланты, – сказал Джил, попивая ортаниковый сок.
Пьетер покачал головой.
– Не думаю. – Он нахмурился. – И мне бы хотелось, чтобы люди перестали называть эти штуки имплан‑тами. Какие это имнланты, если ты с ними рождаешься, если они – часть твоего генетического наследия, все равно, можно от него отказаться или нет.
Джил и Лючия улыбнулись ему с заученной снисходительностью.
Пьетер вытер салфеткой губы и откинулся к спинке стула, разглядывая молодую гостью, которая сидела прямо, положив руки на колени. В глазах ее мелькали искорки.
– Я правильно понял, что вы хотите уйти, молодая дама?
Пожалуйста, называйте меня Асурой, – сказала она и усиленно закивала. – Думаю, я должна попасть в замок.
– Довольно поспешно, – отозвалась Лючия. Пьетер устало посмотрел на нее.
– Серефу должен увидеть каждый. – Джил шумно отхлебнул из стакана.
– И вы хотите отправиться сегодня? – спросил Пьетер.
– Как можно скорее, прошу вас.
– Ну что ж, – сказал Пьетер, – я думаю, один из нас должен отправиться с вами…
– Только на меня не рассчитывайте… – начала Лючия.
– Я просто подумал, удастся ли убедить тебя одолжить этой молодой даме…
– Асуре! – со счастливым видом подсказала она.
– … одолжить Асуре, – продолжил Пьетер, вздохнув, – одежду на более длительное время…
– Пусть берет, сказала Лючия, взмахнув рукой, а потом поймав в свои руку Джила.
– Мне нужно успеть обратно к возвращению других, – повернулся Пьетер к Асуре. – Возможно, мне придется оставить вас прямо на посадке, даже если мы сможем найти подходящий рейс.
– Как можно скорее, прошу вас, – повторила Асура.
– Закажи ей номер в сестринском отеле или где‑нибудь, – сказал Джил. – Или пусть кто‑нибудь из клана за ней приглядит.
– Я, пожалуй, сделаю и то, и другое, – отозвался Пьетер, а потом откинулся на спинку стула и закрыл глаза. – Извините, – пробормотал он.
Лючия Чаймберс и Джил налили друг дружке кофе. Асура внимательно посмотрела на пожилого, который тут же открыл глаза и сказал:
– Так, билеты у нас есть на рейс от Сан‑Франциско до дел‑Апюр, отправление в полдень. Я смогу вернуться обратным рейсом вскоре после полуночи. Наш драндулет докладывает, что он готов, так что я отвезу нас на железнодорожную станцию. Я оставил послание кузине Юкубулер в Серефе. Надеюсь, вы тут вдвоем справитесь без меня? – обратился к Джилу и Лючии.
Те улыбнулись в ответ.

– Между нами говоря, – кричал Пьетер час спустя, ведя урчащую аккумуляторную машину по пыльной дороге из дома в Казорию, ближайший городок. – Я прошлой ночью специально положил вас в синюю комнату. Эта кровать оснащена рецепторной системой. – Он улыбнулся, глядя на нее.
Крыша машины на солнечных батареях была убрана, и ветер свистел у них в ушах. («КПД снижается, – сказал ей Пьетер, – но зато куда как интереснее». На нем были защитные очки и шляпа с завязками. На ней – свободные брюки, блуза и жакет.)
– Я думал, что вы сможете с толком воспользоваться системой. Но если нет – тоже ничего страшного.
Асура придерживала шляпу и широко ему улыбалась. Потом она нахмурилась и сказала:
– Так это из‑за кровати мне снились сны?
– Не совсем. Но она позволяла вам видеть согласованные сны. Хотя у вас, видимо, необыкновенный дар быстро и легко адаптироваться.
Стояло утро, и они ехали по дикому фруктовому лесу с банановыми пальмами и апельсиновыми деревьями. Асура наслаждалась поездкой.
– Эй, Асура!
– Да.
– Это не принято в хорошем обществе. Вообще практически в любом обществе.
– Что? Вот это?
– Да. Это.
– Странно. Это так приятно. Оно начинается от вибрации машины.
– Не сомневаюсь. И тем не менее. Такими вещами занимаются наедине с самим собой. Я думаю, вы еще узнаете об этом.
– Хорошо. – Вид у Асуры был слегка недоумевающий, но она сложила руки на коленях и с напускной скромностью застыла в такой позе.
– А вот и город, – сказал Пьетер, кивая головой в ту сторону, где над зеленью поднимались шпили и башни. Он посмотрел на свою молодую пассажирку и покачал головой. – Серефа. Бог ты мой. Хочется верить, что я поступаю правильно…

2

Главный ученый Гадфий сидела в джакузи с верховным гадателем Ксеметрио. Гудели насосы, вода пенилась и пузырилась, шипел пар, выходя из вделанных в стену трубок, и окутывал их горячим, плотным туманом. Громко играла музыка.
Они сидели бок о бок, шепча друг другу на ухо.
– Они несут какой‑то бред. Или не они – оно, – сказал Ксеметрио, фыркнув. – Что за ерунда такая – «Любовь есть бог», «Святой центр»?
– Похоже, это формализовано, – прошептала Гадфий. – Не думаю, что это имеет какой‑то смысл.
Ксеметрио чуть отодвинулся в вихрящейся струе пара. Пар был такой густой, что Гадфий не видела стен ванной.
– Дорогая, – вежливо прошептал Ксеметрио, снова приблизив губы к ее уху. – Я – верховный гадатель. Все имеет смысл.
– Вот видишь – такова твоя вера, хотя ты и называешь это иначе. А их вера выражена в этом квазирелигиозном…
– Оно ничуть не квазирелигиозное. Оно абсолютно религиозное.
– Пусть так.
– А гадательство сводится в конечном счете к статистике, – сказал Ксеметрио, и в голосе его прозвучала искренняя обида. – Все, что не столь духовно, довольно трудно…
– Мы уходим от главного. Если не обращать внимания на религиозные атрибуты, а сосредоточиться только на информации…
– Важен контекст, – гнул свое гадатель.
– Допустим, что остальная часть послания истинна.
– Если тебе так нравится.
– Абстрактно говоря, они подтверждают наши опасения, касающиеся облака и отсутствия информации из Диаспоры. И им известно о наших попытках построить ракеты. Они знают об этой идиотской войне между Ади‑джином и инженерами, знают, что это ни к чему не приведет, и, кажется, озабочены какими‑то «работами», идущими на пятом уровне юго‑западного солара и влияющими на материал… мы полагаем, что они имеют в виду мегаструктуру самого замка. – Гадфий отерла йот со лба. – Нам что‑нибудь еще известно о том, что там происходит?
– Там находится целое армейское подразделение с массой тяжелого оборудования, включая и кое‑что откопанное ими в прошлом году из южной насыпи, – сказал ей Ксеметрио. – Все это держится в тайне. – Он откинулся назад и повернул регулятор сбоку от ванны. – Они построили новый гидроватор до Комнаты Западного Вулкана для снабжения гарнизона. Туда‑то и направлялся Сессин, когда его убили.
– Всегда считалось, что Сессин – один из тех, кто, возможно, сочувствует нам. Ты не думаешь?…
– Невозможно сказать. Нас с ним ничто не связывало, хотя не исключено, что его убили по политическим соображениям, – пожал плечами Ксеметрио. – Или по личным.
– В послании говорится о «работах», – сказала Гадфий. – Может, о работах по проходке шахт? Что находится иод той комнатой?
– Пол не вскрыт. Трудно сказать.
– Но если оборудование, найденное в южной насыпи…
– Если кто‑то наконец нашел машину, способную делать новые скважины в этой мегаструктуре, запустил ее и вытащил сюда наверх, то они начнут бурить потолок ризницы на ничьей земле между силами короля и инженерами Часовни.
– Но в послании выражается беспокойство в связи с материалом. Если они именно это имеют в виду…
– То мы ничего не можем пока сделать, – не без раздражения сказал гадатель, – если только не признаемся во всем королю и его службе безопасности. Что еще, по‑твоему, можно вынести из таинственного сообщения, если допустить, что это не какой‑нибудь эксцентричный самообман сумасшедших, которые наблюдают за движением камней и называют это наукой?
– Я им доверяю.
– Точно так же ты доверяешь и самому посланию, – горько сказал Ксеметрио. – Мы – заговорщики, Гадфий, мы не можем себе позволить столько доверия.
– Но мы пока ничего не предпринимаем, основываясь на этом доверии, а потому ничем не рискуем.
– Пока, – с издевкой сказал гадатель, направляя воду себе на плечи.
– Пославший сообщение, кто бы он ни был, верит, что ответ находится в криптосфере, – продолжила Гадфий.
– Не сомневаюсь, что истинный ответ там и находится, а также и разнообразные ложные ответы, а разобраться, где какой, – невозможно.
– Кажется, они верят в то, что всегда подозревали мы: существует заговор, цель которого – воспрепятствовать всем усилиям, направленным на предотвращение катастрофы.
– Хотя понять, почему король и его приспешники желают умереть, когда солнца не станет, довольно‑таки затруднительно. Мы возвращаемся к домыслам о сверхсекретном плане выживания или о каком‑то странном фатализме.
– И то и другое вполне вероятно, но сейчас значение имеет только факт заговора, а не его причины. Наконец‑то те, кто послал сообщение, подтверждают, что существует или хотя бы может существовать заранее предусмотренный метод спасения…
– Какой же? Включить большой галактический пылесос? Переместить планеты?
– Ты ведь гадатель, Ксеметрио…
– Ха! Такой вопрос мы не отважимся запустить в систему, но если уж выдвигать теорию, то я бы придерживался очевидного: механизм спасения запрятан где‑то в самой Серефе. Может быть, именно из‑за этого и ведется на самом деле война с Часовней. Может быть, у инженеров есть доступ к этому тайному механизму, а у Адиджина – нет.
– Не исключено. Из послания вытекает также, что решение может находиться в базе данных, которая и пытается получить доступ к нему.
– Мифическая асура, – сказал гадатель, тряхнув головой.
– Такой метод не лишен смысла, если учесть хаотическую природу крипта, – прошептала Гадфий. – Вероятность инфицирования базы данных можно было предвидеть…
– Удивительное гадание, – пробормотал Ксеметрио.
– … точно так же как и вероятность угрозы Земле, с которой невозможно будет справиться при помощи космического механизма защиты, срабатывающего автоматически. Физическое разделение информации, необходимое для запуска механизма спасения, обеспечивает невозможность его порчи под воздействием крипта, какой бы ни была задержка.
– Хотя он до сих пор так и не запущен, этот механизм, – сказал Ксеметрио. – Но давай не будем забывать, что все эти предположения основаны на слове тех, кто обречен быть, как бы это поточнее выразить?… эксцентричными наблюдателями за скользящими камнями. И даже если им можно доверять, у нас нет ничего, кроме интеллектуально подозрительного и довольно путаного послания, исходящего откуда‑то из верхних десяти километров крепость‑башни. Мы до сих пор не имеем представления о том, кто или что находится там и каковы их мотивы.
– И к тому же у нас почти нет времени, Ксеметрио. Мы должны решить, что делать и какой дать ответ. Ты уверен, что сможешь без последствий донести до других само послание и нашу оценку?
– Да, да, – отрезал верховный гадатель.
Гадфий задавала ему этот вопрос чуть ли не каждый раз при появлении информация, которую нужно было передать по их сети, и каждый раз Ксеметрио приходилось заверять ее, что в качестве верховного гадателя он может перемещать сведения по базе данных в обход службы безопасности.
– Это хорошо, – сказала Гадфий с явным облегчением. – Клиспейр подтвердит по гелиографу, что послание крепость‑башни получено, и запросит еще сведений. Но мы должны принять решение: собираемся ли мы действовать сейчас, просто готовимся действовать или будем бездействовать, как раньше?
Верховный гадатель печально смотрел, как вокруг пузырятся сверкающие горы пены.
– Я бы дождался еще сведений. А тем временем потихоньку начну искать твою асуру. – Он покачал головой. – А что еще мы можем сделать?
– Для начала – выяснить, что происходит на юго‑западном соларе пятого уровня.
– Я уже пытался; большинству военных это неизвестно.
– Может быть, тень графа Сессина знает ответ, – предположила Гадфий.
Ксеметрио скептически скривился.
– Сомневаюсь. А что, если он останется верен королю? Не исключено, что он участник их большого коварного заговора и доложит о нашем маленьком в службу безопасности.
– Можно найти способ поговорить с ним, не выдавая ему почти ничего.
– Вероятно, можно, – сказал Ксеметрио, неловко поглядывая на Гадфий. – Только я не буду этим заниматься.
– Я займусь, – пообещала Гадфий.

Юрис Тенблен подставил лицо холодному воющему ветру, моргнул – вокруг глаз красные круги, – склонил набок бритую голову и прислушался к песне в его обтянутом серой кожей черепе.
Сегодня песня опять была другая. Она менялась каждый день, если только память его не обманывала. Он отнюдь не был уверен, что все помнит точно. Он отнюдь не был уверен, что хоть что‑нибудь помнит точно. Но песня в его сердце говорила, что это не имеет значения.
Ветер задувал сквозь огромные окна в двух километрах отсюда, через долину. Окна были во всю стену – от пола до потолка – и широкие. Иногда Тенблену казалось, что лучше думать о трех тонких столбах, поддерживающих боковину следующего этажа, а не о четырех широких окнах в стене. Наверху была только широкая, открытая небу веранда. Тенблен повернулся и посмотрел на другую стену, где четыре таких же проема – и тоже на расстоянии двух километров отсюда – выпускали ветер наружу. Оба ряда окон выходили на море белых облаков.
Он повернулся. Ветер принес с собой жесткий мелкий снег. Возможно, это был не свежий снег, возможно, его сдувало с верхней части замка. Гонимая ветром снежная крупа впивалась в обнаженную кожу лица, шеи, рук. Он натянул шлем на голову, защитные очки на глаза, непослушными пальцами затянул тесемки. Промозглая погода, сказал он себе, но песня в его голове согревала его или утверждала, что согревает, а это было почти то же самое.
Его казарма располагалась на краю лагеря – сверкающий алюминиевый короб, почти ничем не отличающийся от приблизительно сорока других, опоясывавших территорию работ. С близкого расстояния площадка, где велись работы, представляла собой огромную наклонную стену из камней, а издалека, если миновать замерзшие болота и низкие холмы, казалось, что это небольшой кратер с крутыми боковинами.
Сверху все это было похоже на скважину – темную дыру, обычно наполненную серо‑желтым туманом, и напоминало гигантскую кровоточащую рану.
Тенблен пробирался по разбитой дорожке, по лужицам, затянутым ледком, и кутался в свою куртку. Сапоги разламывали хрупкую белую поверхность и проваливались в коричневатую пустоту лужиц.
Песня в его голове звучала теперь сладкозвучным крещендо, и он улыбнулся мрачноватой, едва заметной улыбкой, потом непроизвольно втянул голову в плечи и опасливо поднял взгляд к потолку в тысяче метров над ним.
Он миновал бомбовые кессоны, огромные закрытые металлические цилиндры, припорошенные снегом: их колеса немного погрузились в растрескавшуюся поверхность замерзшей грязи. На сегодня у них было собрано только два кессона, шесть малых бомб и одна большая. Новый конвой с припасами был уже в пути. Он отдал честь встречному офицеру. Он знал, что должен знать имя офицера, но никак не мог его вспомнить. Это не имело значения. Если бы ему нужно было поговорить с офицером, передать тому какое‑нибудь поручение или приказ, песня в голове напомнила бы ему имя. Офицер кивнул, проходя мимо: взгляд устремлен вперед, на лице застыла широкая и какая‑то отчаянная ухмылка.
Тенблен вскарабкался по ступенькам на краю наклонной равнины. Он поднимался в такт песне и, карабкаясь, представлял себе, что король смотрит через его глаза.
(Адиджин, который именно тем и был занят, в этот момент почти не удивился и почти сразу же ощутил себя странным образом обманутым из‑за того, что не испытал чувства глубокого отчуждения, не потерял на миг сознания собственного «я».)
Король смотрел его глазами и слышал песню в его голове – песню преданности, послушания, наслаждения играть эту роль и знать, что он рад быть преданным, рад быть послушным и рад наслаждаться этой радостью. Тенблен не мог придумать ничего приятнее для себя, чем быть таким вот прозрачным и демонстрировать королю свою солдатскую преданность. Он взобрался на вершину кратерной стенки и стал спускаться в яму но каменистому склону.
Испарения были уже довольно сильными. Из дыры поднимались струи пара, окутывая разбросанные здесь и там цистерны, трубы, компрессоры, лебедки, портальные краны. Иногда вместе с паром на поверхность прорывался запах газа, и тогда казалось, что обволакивающее вас облако состоит из одних испарений. Вас едва не охватывала паника, и только песня в голове говорила, что все в порядке. Временами пар был далеко, но запах ударял в нос, отчего глаза слезились, с носа начинало капать, а в горле жгло.
Он остановился у склада интенданта. Снаружи стоял призрак.
Призрак был одет точно древний судья или святой. Он попытался встать на пути Тенблена и что‑то крикнуть. Но Юрис просто сунул через него руку, словно отталкивая в сторону, и прошел насквозь. Песня в голове заглушила голос призрака.
– Сегодня морозно, – прокричал он интенданту. Чтобы перекрыть шум песни, нужно было кричать.
Интендант был крупный, краснолицый. Он кивнул, выдав Тенблену перчатки, противогаз и респиратор.
– Ветер поменялся, – громко сказал он, откашлявшись. – Я просил их перевести меня повыше по склону, но они, конечно же, пока ничего не сделали.
– Может, наверху тебе будет лучше всего.
– Может быть. Или даже на том дальнем склоне.
– А на другой стороне тебе, наверно, будет лучше ближе к низу.
– Наверно.
– Пока.
– Счастливо.
Тенблен, прежде чем выйти от интенданта, надел респиратор и противогаз. У него уже першило и жгло в горле. Он помнил, что мог говорить, не произнося слов, помнил, что мог думать так, чтобы его мысли были доступны другим. Он помнил давние‑давние времена – до того как началась песня – и думал о том, как это было странно – физически произносить слова, если ты хотел что‑то кому‑то сообщить. Поначалу люди шутили, называя это повышением.
Песня тогда была молода, и все они были ею очарованы. Его память простиралась еще дальше – в те времена, когда он еще не был солдатом и мог говорить, с кем пожелает. Но песня подняла его дух. Она могла превратить печаль в радость. Ведь когда ты счастлив, ты, случается, плачешь.
Он вышел наружу в снежную метель, в поднимающийся пар и продолжил путь вниз. Его собственное дыхание в противогазе стало громким, он слышал, как щелкают и шипят клапаны. Он чувствовал испарения своей шеей – те пробрались уже ему за воротник. Немного испарений проникло под маску противогаза, и он попытался натянуть ее поплотнее. Он шел все глубже и глубже в пар по бетонной дорожке, освещенной маленькими лампочками, подвешенными к высоким шестам. Вдоль тропинки на уровне бедра был натянут канат.
Он спускался в темноту под величественное звучание песни…
(Песня песня песня пока он проходил, кажется, выпускные клапана и добрался до платформы в широком туннеле, где ждал маленький поезд битком набитый кашляющими людьми но песня сказала ему нет нет нет закольцованная в петлю так что перехватывало дыхание сказала ему что время остановилось что этого не происходит и зазвучала еще выше еще прекраснее еще полнее а поезд заскрежетал и буксуя пополз через стрелки и в узкий туннель ускоряясь в полной темноте ветер обдувал его лицо и вскоре они въехали в плохо освещенную нору у которой стояли охранники с неподвижными взглядами потом еще один туннель а потом снова запах испарений и пар и он начал расслабляться будто все это время сдерживал дыхание а потом вместе с другими сошел с поезда и вниз по ступеням чувствуя облегчение даже радость оттого что он здесь а песня тем временем возобновилась.)
… Площадка, где велись работы, являла собой настоящий ад, будто некое первобытное племя исполняло свои сумасшедшие пляски. Здесь царила громкая, пропитанная испарениями темнота, которую время от времени пронизывали вспышки яркого пугающего света и наполняло яростное шипение, перемежаемое криками и взрывами. В этом разорении парили какие‑то пугающие звери, чудовищно деформированные человеческие силуэты со странными инструментами, предназначенными для того, чтобы протыкать, свежевать и жечь, а с ними и вопящие, умоляющие фигуры призраков.
Тенблен надел на себя обвязку и пристегнулся к стропилам крыши. К нему подошел офицер и приказал вернуться в казарму, но песня в голове сказала, что офицер не настоящий. Это был призрак, и он не заслуживал внимания.
Тенблен нашел пару не слишком разбитых сапог и стал спускаться но ступеням к поверхности шахты. Из тумана вынырнул химерик‑оксефант, кативший цистерну с кислотой, и вынудил его остановиться. Тенблен вдруг понял, что машинально проверяет на нем обвязку и страховочные веревки. Все вроде казалось на месте – снаряжение сидело плотно, тросы терялись из виду в облаках пара наверху, где на фоне темной крыши едва просматривались стропила (какая‑то его часть глядела в эту темень наверху, думая: «Но…» – однако тут песня зазвучала громче, вытесняя звук непокорных мыслей).
Поглядывая вниз, он направился в сторону восточной части этажа. Поверхность. Песня в его голове звучала снова, убеждая его радоваться той миссии, которую они предприняли, во всем ее мужестве, технической сложности, во всей ее дерзости и уникальности. Они творили нечто замечательное и прекрасное; они восстанавливали структуру, весь замок и не только ради их дела и ради короля, но ради всего народа. Теперь уже не они зависели от замка – замок зависел от них.
Из тумана появилась красивая женщина: кожа чёрная, а одежды на дородном, упругом и похотливом теле – белее и прозрачнее тумана. Тенблен знал, что она – призрак, но стоял и смотрел на женщину какое‑то время, а та обошла его с отчасти робкой, отчасти зовущей улыбкой. Потом песня снова громко зазвучала в голове и заставила сжать зубы. Она по‑прежнему доставляла приятное ощущение, словно от щекотки, но долго переносить это ощущение он не мог. Он заспешил вперед – подальше от женщины.
Он добрался до места, где велись работы. Кислотные испарения, искры дуговой сварки, звук мощных отбойников. Рыли землю копытами химерики, с ревом тащили зацепленную крюками поклажу.
Тенблен пытался дышать ртом легко и неглубоко, не замечая клочков испарений у себя в горле. Он шел мимо людей и животных, проверяя их обвязки и ремни. Под его ногами дымилась, шелушилась, пузырилась вскрытая поверхность, ее постоянно поливали гасящими агентами, а потом снова атаковали скребками, сварочными аппаратами, лазерами и кислотами – главным образом серной и соляной. Поверхность постоянно пыталась восстановиться, заполняла отверстия, перестраивала крупномасштабные волокна и материю, из которой состояла. Никто не знал, для какого агента уязвим тот или иной участок. Альтернативы не существовало – нужно было испробовать все, чтобы понять, какое средство будет работать наилучшим образом в данном месте и в данное время.
Он постоял немного, не обращая внимания на призрак маленького ребенка у своих ног – тот крутился и верещал на земле у кислотных луж. Поверхность тут вроде казалась тонкой. Может быть, здесь у них получится (ребенок смотрел на него огромными глазами, его потную кожу обволакивал дым. Песня звучала громко и приятно, а глаза Тенблена наполнялись слезами. Он осторожно пронес свою ногу в сапоге сквозь фантом ребенка, но когда тот отодвинулся в сторону, вдруг разочарованно вскрикнул и что было силы топнул сапогом, словно намереваясь его раздавить. Призрак исчез. Каблук Юриса коснулся поверхности, и тут его тело сотряс удар, а потом словно исчезла и сама земля, и теперь он смотрел…
… вниз. Вокруг его ног образовалась круглая дыра и почти мгновенно достигла десятиметровой ширины.
Он с криком полетел вниз в дымке кислотных капель. Город в двух километрах внизу сверкал как бриллиант. Ремни на теле плотно сжали его, как костлявый кулак, он раскачивался вверх‑вниз на страховочных тросах, словно ребенок в люльке. Песня торжественно звучала в его голове. Невзирая на песню, он продолжал кричать, кишечник его непроизвольно опорожнился.
На теплом мраморном столе в банях Дворца король открыл глаза и посмотрел на массажиста, который растирал его спину. Он широко улыбнулся и сказал: «Да!»
Он подмигнул массажисту и снова опустил голову, вернувшись в поле действия рецепторов, вделанных в мраморный стол.
Он снова вернулся в голову Юриса Тенблена – в самый раз, чтобы вместе с ним увидеть, как края отверстия вверху задрожали, словно серо‑черные круглые губы, а потом захлопнулись, издав резкий звук, похожий на удар бича, потом на мгновение разошлись, оставив отверстие диаметром около метра, но тут же сошлись снова, будто моргнувший глаз.
Когда края сомкнулись в первый раз, страховочные тросы Тенблена были мгновенно перерублены.
Он стремительно обрушился вниз, размахивая как безумный руками и ногами и хрипло крича, полетел к сверкающим шпилям города в двух тысячах метров иод ним.
Шипение, щелчок – и связь прервалась.
Адиджин поднял голову.
«Ч‑черт!» – тихо произнес он.

3

– Ну так что, Алан, кто же пытается меня убить? – спросил Сессин, чуть улыбаясь образу своего прежнего «я».
Молодой Сессин оглянулся. Сердце «паровоза» полнилось грохотом и яростью. Рычаги трубы, ходили туда‑сюда поршни. Он взял портативную шахматную доску, сунул ее в карман комбинезона, встал.
Сессин остался сидеть на маленьком стуле, все еще продолжая улыбаться смеющемуся конструкту своего молодого «я».
– Прошу тебя, граф, идем со мной. Сессин медленно встал, кивнул.
Они стояли на полянке в высоком лесу у основания крепостной стены. Сессин бросил взгляд вверх сквозь шелестящие кроны деревьев на куртину высоко над ними. Башня в десяти километрах от них поднималась еще выше, но остальная часть структуры была спрятана за стенами розоватой скалой полторы тысячи метров в высоту, украшенной разноцветной бабилией. Ветер прошуршал в деревьях и замолк.
– Здесь, – сказал Алан. Сессин повернулся, и молодой взял его за руку.
/Они стояли в огромном круглом пространстве, пол был выстлан сверкающим золотом. Над окном, простиравшимся на всю длину круга, нависал черный потолок.
Из окна виднелись беловатая сияющая поверхность и ало‑черное небо, в котором не мигая светили звезды. Над ними – казалось, ни к чему не прикрепленная – висела массивная модель Солнечной системы со сверкающим желто‑белым шаром в центре. Различные планеты изображались стекловидными глобусами соответствующего вида – все они с помощью едва заметных стержней и осей висели на тонких обручах сверкающего черного металла, по цвету напоминающего гагат.
Иод моделью Солнца виднелась ярко освещенная кольцевая конструкция, похожая на недостроенную комнату. Они направились туда по сверкающему иолу.
– Это, конечно, воспоминание, – сказал молодой Сессин, взмахнув рукой. Мы не знаем, как теперь выглядят верхние секции крепость‑башни. Когда Серефа еще называлась Акцетом, это было частью системы управления.
Они вступили на круглую площадку в центре комнаты – несколько диванов, кресел, столов, изящно отделанные пульты из дерева и драгоценных металлов, темные кристаллы экранов.
Они сели в кресла друг против друга. Алан поднял голову к сверкающей модели Солнца, лицо его сияло.
– Здесь мы в безопасности, – сказал он Сессину. – Я провел субъективное тысячелетие, исследуя, нанося на карту и изучая структуру криптосферы: безопаснее, чем здесь, не бывает.
Сессин обвел взглядом помещение.
– Впечатляет. Ну а теперь ответь на мой вопрос, – сказал он и наклонился вперед.
– Король. Убить тебя приказал он. Несколько мгновений Сессин сидел неподвижно. Значит, мне конец, подумал он.
– Ты уверен? – спросил он.
– Абсолютно.
– А Консистория?
– Одобрила.
– Ну что ж, – сказал Сессин, потерев ладонью шею, – значит, так тому и быть.
– Это зависит от того, что хочешь делать ты, – сказал конструкт.
– Я хотел только узнать, почему меня убили.
– Потому что у тебя есть сомнения насчет этой войны, но самое главное – ты начал сомневаться в мотивах короля и Консистории и в их преданности идее защиты людей от вторжения.
– Пожалуй, не я один так считаю. Алан улыбнулся.
– Большая часть членов Консистории сомневаются в целесообразности войны, а многие люди думают, что король и его дружки, кажется, гораздо меньше озабочены Вторжением, чем следовало бы. Многие считают, что у них есть собственный космический корабль, хотя на самом деле это и не так. Большинство ничего не может поделать со своими подозрениями. Ты можешь… или мог. Тебе выпала честь быть самым высокопоставленным и известным из потенциальных диссидентов. Они чувствовали, что если на твоем примере преподадут урок другим, то получат от этого максимум выгоды. Они все еще не приняли решения, делать это или нет – сам Ади‑джин говорил, что стоит оставить тебя в живых, – но ты сам подтолкнул их. Ты напросился в этот снабженческий конвой к соляру пятого этажа. Адиджин дал строгие инструкции – командовать конвоем может только тот, у кого есть имплант.
– Я знаю. Мне казалось, это какая‑то ошибка.
– Ты использовал свое влияние. Кто‑то высокопоставленный, а потому знавший приказ короля и к тому же имевший на тебя зуб санкционировал твое назначение, а когда об этом узнали король и Консистория, они даже не попытались тебя отозвать. Они просто убили тебя, задействовав шпиона Часовни, чей код уже перехватили.
Сессин обдумал услышанное.
– Кажется, поступок довольно отчаянный. Конструкт пожал плечами.
– И времена отчаянные.
– А кого я должен благодарить за это назначение?
– Флиша. Полковника двора. Он трахает твою жену.
Сессин на миг задумался, разглядывая неясное отражение в матовой черноте экрана на противоположной панели. Потом вздохнул.
– Что происходит в том соларе?
– В прошлом году они нашли местуредо – вещество, которое может разрушать материю мегаструктуры. Они воспользовались им, чтобы проникнуть через пол солара. Оттуда – проложили туннель к стене между соларом и комнатой над Часовней. Теперь им осталось пройти последний участок – прорубаются через материю псевдосвода над самым городом Часовни. Когда вскроют свод, будут бросать туда бомбы… Материя мегаструктуры пытается защитить себя с помощью крипта. Она насылает видения, призраков и демонов, которые пытаются остановить солдат и инженеров, ведущих работы. Армия пока нашла только один способ поддерживать своих людей в рабочем состоянии, пусть и не совсем нормальном: они подавляют их разум сигналом лояльности – песней преданности, которая заглушает все и вся, превращая людей в автоматы.
– Значит, эта песня не смогла бы повлиять на меня. И что дальше?
– А дальше то, что своими делами они не только уничтожают личный состав армии, они уничтожают некоторые области крипта.
– Каким образом?
– В мегаструктуре размещены волокна физической основы крипта. Многие считают, что криптосфера – это функция неких супермашин, упрятанных под землю. Но это не так. Элементы криптосферы пронизывают все крепость. Есть элементы в глубине структуры, но то, что всем нам известно как крипт, помещается в первичной структуре… Сейчас работы в этом соларе уничтожают важные связи в этой структуре криптосферы. Это безумие, работающее на руку хаосу. Местное время крипта, и так замедленное, замедлилось еще больше. Тому, что осталось от человечества, сверху угрожает Вторжение, а снизу – хаос крипта. Тот курс, которым следуют Адиджин и Консистория, похоже, игнорирует одно и усугубляет другое. Ты, обнаружив все это, испытал бы как минимум озабоченность, скептицизм и сомнения. Они просто не могли пойти на такое. Я уж не говорю о той ситуации, когда твоя реакция приняла бы крайние формы.
Сессин издал тихий невеселый смешок и покачал головой.
– А война с Часовней? – сухо поинтересовался он. – Тут все довольно откровенно. У инженеров есть кое‑что нужное нам, хотя это и не информация о строительстве космических кораблей.
– А что же это? Конструкт поднял брови.
– Здесь мы выходим за пределы моих изысканий. Я не знаю точно. – Он пожал плечами. – Но по мнению Адиджина и Консистории, это «кое‑что» имеет огромную важность.
Сессин покачал головой и поднял взгляд к огромной модели планетной системы, бесшумно висящей над ними. Пока он слушал конструкта, модель изменила положение. Над ними теперь находился Сатурн – огромный и газообразный, а вокруг него – луны.
– Безумие, хаос, замедление времени крипта, – сказал Сессин, вздохнув. – Он встал и подошел к древнему оборудованию, провел рукой по столам и консолям, спрашивая себя, есть ли пыль на этой виртуальной аппаратуре. Потом посмотрел на кончик своего пальца. Оказалось, что пыль на аппаратуре есть, хотя ее и немного. Он потер пальцы друг о дружку и посмотрел на свое молодое «я». – Больше ты ничего не хочешь мне сообщить сегодня?
– Разве что мои догадки о природе того, за что борются Часовня и король.
– И что же это такое?
– Ты умеешь хранить тайны? – Его молодое «я» самодовольно ухмыльнулось.
Сессин снова покачал головой.
– Неужели я и в самом деле был таким занудой? Конструкт рассмеялся.
– Эту тайну ты должен хранить даже от себя самого. По крайней мере сколько‑то времени.
– Продолжай, – устало сказал Сессин. – За что же все мы боремся?
Конструкт широко улыбнулся.
– За тайный проход.
Сессин спокойно поднял на него глаза.

4

Йа сматрю на бальшую черную тварь – ана двигаитца ка мне по ветки.
У миня писталет! кричу йа (эта лош).
… Штота йа в этам шильна шамневаюшь, гаварит этат зверь. Но он фсе же астанавливаитца, улыбаитца и снова паказываит сваи зубы. Но патом говорит мне, не валяй дурака. Йа ждешь штобы тебе иамочь.
Вижу‑вижу, гаварю йа, оглядываясь и продалжая искать пути к атступлению.
… Ешли бы йа хател тибе павридить, то йа бы штрях‑нул тибя аттуда уже 5 минут назат.
Да? гаварю йа ципляйаяь за ветку ищо сильнее. Так можит ты миня ни хочишь убивать, а хочишь взять ф плен.
… Тагда йа бы наброшилшя на тибя шверху, дурачок ты дурачок.
Да, гаваришь, набросился бы?
… Ну да. Вить ты Башкул, верна?
Можит быть, гаварю йа. А кто или што ты, кагда ты дома?
… Йа линивец, с гордастью гаварит он. Можишь называть миня Гаштон.

И вот линивец по имени Гастон видет миня па зараслям бабилии. У ниво штота вроди мутантнай шипилявасти и он очинь гардитца своей наружнастью – у ниво на спине растет грибок, вот что это за прозилень. Он предлажил мне сесть ему на спину и диржатца за иво шерсть, но йа атказался.
Мы прабираимся черес зарасли бабилии, спускаимся по стине башни па спирали.
И кто жи тибя паслал? спрашиваю йа.
… Те жи кто пашлал джерикула прошлым вечиром, гаварит Гастон, обарачиваясь чериз пличо.
Эту бальшую литучую мыш?
… Верна.
А што с ней случилась, ты ни знаишь?
… Давай шюда, гаварит Гастон. Не жнаю.
О.
Йа следую за Гастоном сквось ветви бабилии. Сле‑давать за Гастонам вовси не трудна иатамушта двигаитца он очинь медлина. Если бы он и ф самам дели хател на миня напасть, то йа бы наверна смок спуститца па ветки, на каторай он полз, перебратца пряма черис ниво, а он бы дажи и сриагиравать ни успел.
И кто жи тибя наслал сюда?
… Друзья.
Да што ты гавариш.
… То и гаварю – друзья.
Ну тагда спасиба, типерь мне фсе панятна.
… Тирпение маладой чилавек.
Мы пирипалзаим па ище нескаким веткам.
И куда ты миня видеш?
… В бежапашнае мешта.
Но где ано такое?
… Тирпение, маладой чилавек, тирпение.
Вы панимаите што от этава линифца мне ничиво не узнать, а патаму йа замалкаю и давольствуюсь тем што корчу гримасы иво бальшой чернай с прозилинью спине.
Путешествие наше долгае и медленае.

… Тут чивота праисходит, мистер Баскул, больши йа ничиво ни магу сказать. Страные вещи. Аткравена гаваря йа сам толкам ни знаю што эта такое или смог бы йа расказать а них йесли бы знал но паскоку йа ни знаю то и сказать ни магу. Панятна?
Ни сафсем, гаварю йа и так ано и йесть на самам дели.
Эта фсе што можит вам сказать нидаумак линивец. Тут чивота праисходит, а зовут его Хомбетант и он главный у линифцев. У ниво йесть импланты и па их линифским стандартам он считаитца давольна резвым, хатя вы можити атайти в старонку паписать вымыть руки пачистить зубы, а он за эта время и маргнуть ни успеит. Он жирный и толстый и седой а грибок у ниво на спине выглядит гаразда живее, чем он сам.
И вот йа в полуразрушеной части той жи башни, где прошлой ночью миня высадила балыпая литучая мыш па имени джерикул. Мы с линифцем Гастономом добрались сюда приблизительна за час пути по бабилии, патом вашли сквось высокае акно полузаросшие ветками.
Пахоже што тут у линифциф гнездо. Эта штота вро‑ди целай комнаты, заполнинай страительиыми лисами, висячими палатками, гамаками и фсякими такими штуками. На палу мусар, в окнах ни стекал и ничиво такова, и ветер праникаит внутрь через акно на другой старане этай агромная круглай комнаты, гудит в этих лисах и фсе раскачивается на витру, а линифцы вроди и ни абращают никакова внимания на беспарядак – никак этим ни занимаютца. Впрочим ани и сабой ни занимаютца. Но мне па крайней мери они дали нимнога вады попить и апаласнутца, а потом – фруктов и арешкаф наесть. Йа бы иридпачел чивонибуть гарячево, но йа думаю, что линифцы ни оченьто любят агонь, а патаму падагреть зесь чивонибуть – бальшая праблема.
Мы аказались в прастранстве в центре лисоф. Здесь многа места и линифцы йавно здесь праводят сваи встречи. Вот уж где смехуто.
Хомбетант свисаит внис галавой с лисоф в нижней части ф канце прастранства где праводятца их сабра‑ния. Пол внизу устлан всякими искривлеными атресками трубак, пахожими на очинь высокий рельсы. Ани дали мне штота вроде качелей, и йа сижу в них падвешеный к тем лисам, за каторыи держитца Хомбетант. Единственный другой линивиц здесь – это Гастон, каторыи висит на другой секции лисоф рядам и медлена жует какиито асобена ниприятныи на вид листья.
… Мы рады вам мистер Баскул, гаварит Хомбетант, можите аставатца пака фсе ни уладитца.
Што вы хатити сказать ни уладитца? спрашиваю йа. Што ваапще разладилосьто? Што имена сичас праисходит?
… Разнае, мистер Баскул. Разное, что вас пака ни далжно валновать.
Что вы знаити о муравье па имени Эргейтс? Вам известна штонибуть а не судьбе?
… Вы ищо очинь молады и несомнена упрямы, гаварит Хомбетант, словно и ни слышал што йа сказал… Йа тожи был кагдата молот. Да йа знаю што вам в эта трудна поверить но так ано и йесть. Йа прикрасна помню…
Ни буду утамлять вас астальным што он нагаварил. Йесли ф сухом астатки то ф крипте тварятца нихарошии дила а йа какимта образам аказался фтянутым ва фсе эта. Но тут на помащь мне пришли харошии рибята вроди джерикула каторый падабрал миня фчера и Гастона каторый нашел миня сиводня. А типерь йа здесь с линифцами и мне гаварят што йа должин затаитца и не приближатца к крипту.
И канешна же праявлять тирпение.
Поели аудиенции у Хомбетанта ва время каторай он расказал мне историю фсей сваей жизни а миня чуть дважды ни смарил сон Гаетон атводит миня к месту окала канца лисоф, где йесть гамак с падвескай и старамодным экранам для атражения трансляций. В углу штата вроди чулана аткуда тарчат трубы и эта называитца туалетам. Двумя итажами выши йесть места куда линифцы собираютца каждый вечир наесть. Там йесть так‑жи карзина с фруктами и бочка с вадой. В адной ис стен акно пряма напротиф балыиова вертикальнава акна в башни черес каторое мы сюда вашли. Гаетон паказываит мне как работаит экран и гаварит што если йа захачу то фсегда магу пайти с ним сабирать фрукты и арешки. Йа иво благадарю, гаварю можит зафтра и он исчизаит а йа забираюсь в гамак и натягиваю на сибя адияло и сразу жи засыпаю.

Йа знаю што йа здесь про100 свихнусь + йа знаю что рана или поздна мне так или иначи придетца отправитца в крипт штобы паискать Эргейтс и выяснить што жи там праисходит, а патаму когда йа прасыпаюсь ва втарой палавине дня, йа брызгаю воду себе в лицо, писаю а приняф ришение йа чуствю сибя бодрым и пасвижефшим и сразу жи приступаю к делу исхадя из прицина ни аткладывай на зафтра то што можишь сделать сиводня.
Йа пытаюсь прачистить сибе мозги и асвабадиться ат феей этай линифци надобнасти (не магу даже придставить себе еще штонибудь от чиво в крипте так же мало пользы, как от фсиво этава линифства) и сразужи пагружаюсь ф крипт.
Думаю коечиму йа фсе жи научился за то время што провел в крипти в качистве птицы, а патаму йа двигаюсь пряма в этам направлении, тока на этат рас йа ни трачу попусту время на фсяких дурацких варабьеф коршунов и фсякае такое. Йа принял вит такой балыиой свалачной птицы с чилавеческим разумам бес фсяких там тонкастей, а эта значит што йа ни буду правадить свае время пытаясь фспомнить кто йа такой или маскируя мой кот прабуждения пот кальцо. Эта немнога амбициозна, но инагда другим путем ничиво не дабитца.
Йа закрываю глаза.
/Прежди феиво проверить ближайшее акружение; в прилигающим прастранстве крипта ничево неабычнава. Из общих саабражений сначала абазриваю архитектуру башни – эта старая башня давольнатаки интиреснае места – а патом уже сматрю дальши. Движение у манастыря Малых Бальших Братьеф практически вернулась к норми, но йа ни сабираюсь утачнять а патаму и близка туда ни надхажу.
Даю крупный план птичника.
/И йа агромная дикая птица каторую нисут патоки внутри ветра йа навис на сваих распрастертых крыльях вделанный в этат пающий воздух как в стену. Перья у миня на каицах крыльеф размерам с ладонь каждае ани трипещут как трипещит сердца йагненка, кагда иво накрываит мая тень. Ноги май хваталки са стальными крюками на канце. Кокти маи как бритвы и тока маи глаза астрее их. Мой клюф твержи кости можит резать ни хужи стекла. Грудная кость у миня как агромный нош вставленый в маю плоть для разризания мяхкава воздуха. Маи ребра как свиркающие пружины май мускалы как здаравеные кулаки агромнай силы мае серце как камира наполниная неторопливым громам спакойным и увериным. Высокая дамба излучающая инергию и пабиждающая, водахранилище иолнае крови, каторая ищо заявит а сибе.
Ну вот эта уже сафсем другой дела! С какой эта глупасти йа раньше был йастрибом? Пачему такое идиатскае атсутствие амбиций? Йа чуствую уверинасть ф сибе, йа чуствую в сибе агромную силу. 
Йа паглядываю вакрук, наблюдаю. Пафсюду воздух. Аблака. Земли ни видать.
Другии птицы литят стаями как здаравеныи буквы V, паднимаютца агромными калонами па воздуху, абразуя сопственные темные аблака, аписывая круги и крича. Йа думаю ани литят к сваим насестам.
/И йа личу сриди них; сфирическии деревья плывут в бискрайней галубизне как каричнивые планеты ветак во всиленай воздуха, акруженые каркающей атмасферай птиц каторые фсе машут и машут крыльями.
Настаящий птичий базар, думаю йа.
/ И йа нахажусь в этам горькам воздухи между сла‑ями белых аблакоф, пахожих на атраженые снежный ланшафты; бальшис темные зимний деревья сжаты да плотнасти черных скал на фони аблидинелых волн замерзших аблакоф. Птичий базар праисходит на самам высокам самам крупнам дереви из фсех иво каричне‑вочерные ветки пахожи на закапченые кости милиона рук, каторыи цепляютца за халоднае пустое лицо нибес. Их фстреча прикращаитца кагда ани замичают миня. И тагда ани с криками и клекатом на миня брасаютца.
Йа заработал крыльями атталкиваясь ат воздуха и паднимаясь выше этих дакучливых птиц выискивая таво кто астался и направляит их.
Эта варанье акружила миня. Некатарым удалось клюнуть миня па галаве, но йа ни пачуствавал боли. Йа смиюсь и вытягиваю шею, паварачиваю голаву и разрываю в воздухе нескоко их смипшых маленьких тел. Йа швыряю их в стороны; красный крававыи капильки раздроблиная белая кость праникаит сквось черный как смоль перья и ани валятца разодраные на беласнежныи волны. Йа рвусь впирет. Воздух свистит над маими крыльями и приследующии миня птицы падают над их напорам словна брызги у вадапада.
Йа вижу маю жертву. Эта здаравенная серачерная птица сидит сибе на верхней ветки дерева и смотрит на то што праисходит.
Он с крикам и карканьем паднимаетца в воздух. Глупа. Если бы он нырнул в ветки то у ни во был бы хоть какойта шанс.
Он пытаитца выписывать пируэты но он старый и непаваротливый и йа так лехко хватаю иво что дажи чуствую разачаравание. Хвать! И он акуратнинько пападаит в клетку маих кактей. Он бьет крыльями и кричит тиряит перья и клюет миня в ноги сваим малиньким черным клювам щикочит миня. Йа разрываю ище парачку птичек в воздухи их кровь льетца ну проста как на картине – красная на белам а патом йа думаю ужас. 
/И йа адин с маим малиньким дружком вораном над маленькай плащаткой из писка и камней, машу крыльями в направлении растреснутай скалы где тарчит изъеденый палиц утеса; на иво вершини агромнае гнездо из засохших ветак и расколатых птичих и звириных кастей.
Йа сажусь и складываю мяхкие плащи маих крыльеф и станавлюсь на хрупкае гнездо – ветки трищат пад маими нагами, вычищеные добила кости хрустят. Йа сматрю внис на сваю голаю ногу со старым серочерным воранам, заключеным внутри – он бьет крыльями и кричит.
Кар! Карк! Крак. Арпусти!
Заткнись, гаварю йа и мой тижелый как скала голас заставляит иво умолкнуть. Йа балансирую на адной наге, сжимая пойманова ворона и сквос ришетку кактей дастаю иво кактем другой наги и щикатчу птичье серачернае горла пака он ни начинаит задыхатца.
Ну а типерь мой малинький дружок, гаварю йа (и мой голас как кислата на острам лезвие у иво аткрытава горла), у миня йесть для тибя парачка вапросаф.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

1

Она стояла на площадке посадочной башни, глядя на запад в направлении вершин сооружения.
Стены куртины (больше двух километров в высоту, с торчащими над ними полуцилиндрическими башнями) уходили по кривой в обе стороны, то поднимаясь, то опускаясь, повторяя неровности местности. Они постепенно уменьшались и наконец исчезали в туманной дали. Внутри этих изъеденных растительностью утесов простирались поросшие лесом холмы, сверкающие озера, ухоженные парки и широкие поля, там и здесь виднелись шпили и башни деревень и городков.
А еще дальше голубела сама крепость, навеки пронзившая небо. Она смотрела на это, открыв рот.
Серефа представляла собой застывший архитектурный хаос, поражавший не только своей монументальностью: земляные насыпи поднимались наподобие утесов, их широкие вершины поросли деревьями, мощные бастионы стояли как горы, ряд зубчатых бойниц уходил вдаль, напоминая собой выровненный горный кряж, стены, одетые облаками, поднимались однообразной громадой или смотрели темными провалами окон, поросшие лесом склоны крутых крыш, соприкасаясь друг с Другом, зеленели под теплым и высоким летним солнцем, парящие арки, и шпицы, и контрфорсы карабкались все выше и выше, громоздились друг на друга, и все это, купаясь в перемежающихся пятнах цвета, поднималось, высилось, вздымалось, стремилось туда, где слепящая белизна снега и льда вытянулась широкой полосой сжатого света, наброшенного на сияющее небо.
Повсюду на огромном, неохватном для взгляда пространстве центральной структуры устремлялись вверх гигантские башни чудовищного диаметра, пронзая несколько плывущих облаков, которые отсюда казались малыми лоскутками, отбрасывавшими почти неподвижные тени на устремленные к небесам стены, и сами оказывались в тени еще более высоких башен, чьи каменные тени падали как на облака, так и на беспорядочную громаду всего сооружения. Крещендо формы и цвета заполняло горизонт, находя свое высшее воплощение в голых сверкающих колоннах центральной башни, которая привлекала к себе взоры, словно заякоренная луна.
– Ну вот и он, во всей своей славе, – сказал Пье‑тер Велтесери, присоединяясь к Асуре на балюстраде. Он махнул тростью в сторону замка.
Она посмотрела на него, широко открыв глаза.
– Большой, – сказала она.
Пьетер улыбнулся и взглянул на крепость.
– И правда. Самый большой артефакт на земле. Столица мира, можно сказать. И в некотором роде последний город.
Она нахмурилась.
– Разве других городов нет?
– Нет, есть, многие из них сохранились, но окажись там человек эпохи городов, он сказал бы, что это не города, а так, поселки. Населения там всего ничего.
Она снова повернулась к крепости.
– Вы знаете, зачем вам сюда нужно? – тихо спросил Пьетер.
Она медленно покачала головой, не отрывая взгляда от крепости.
– Ну что ж, позволю себе сказать, что, когда понадобится, вы вспомните.
Пьетер вытащил карманные часы из жилетки, нахмурился, зажмурил на секунду один глаз, потом сунул часы обратно. Он вздохнул и огляделся – на площадке, над столиками и барами кафе, ветер надувал противосолнечные зонты и маркизы. Сверху висел дирижабль, от его носа тянулся канат к посадочной башне. Несколько групп обитателей замка не торопились уходить, приветствуя прибывших, но большинство либо готовилось к отлету, либо прощалось с отлетающими.
… Кузена Юкубулер сообщает, что вот‑вот будет, – сказал ей Пьетер. Он кивнул в сторону загородной части замкового двора. – Она где‑то там, в медленном трубопоезде.
– Трубопоезд, – повторила она.
– Дорогая, думаю, вам стоит взять вот это. – Он пошарил по кармнам своего плаща и выудил маленький футляр с тонкой карточкой с буквами и цифрами на ней. Она посмотрела на карточку. – С нею вы становитесь почетным членом нашего клана, – объяснил Пьетер. – Юкубулер присмотрит за вами, но если вы решите, что вам нужно куда‑то в другое место, за пределами Серефы, то с этой карточкой вам не надо будет искать постель в общежитии или тарелку супа в общественной кухне. Нельзя же, чтобы вы висели на подножках дирижаблей или трубопоездов.
Она смотрела на него непонимающе.
– Все просто, – сказал он; вложив футляр ей в руки, он погладил ее пальцы. – Может быть, вам это и не понадобится, но если кто‑нибудь спросит, из какого вы клана, покажите это.
Она кивнула.
– Фремилагисты и инклиометристы.
– Этот клан уже не принадлежит к действующим, но он древний и весьма достойный. Надеюсь, кое‑что нам удалось.
Она улыбнулась.
– Вы приняли меня и доставили сюда. Спасибо. Пьетер кивнул в сторону деревянной скамейки сзади них.
– Присядем на минуточку.
Они сидели и какое‑то время просто созерцали замок.
Когда с дирижабля раздался гудок, она подпрыгнула. Пьетер снова посмотрел на свои часы.
– Ну что ж, мне пора. Кузена Юкубулер будет с минуты на минуту. Дождетесь ее?
– Да. Спасибо вам.
Она встала вместе с ним, он взял ее руку и поцеловал. Она ответила ему тем же, и он тихонько рассмеялся.
– Не знаю, моя дорогая, что у вас тут за дела и что вас ждет, но я надеюсь, что вы еще посетите нас, когда узнаете, что это за история такая. – Пьетер помедлил, на его лице промелькнула обеспокоенность, но он прогнал тревожные мысли. – Уверен, все как‑нибудь уладится. Обязательно возвращайтесь к нам.
– Непременно.
– Рад это слышать. До свидания, Асура.
– До свидания, Пьетер Велтесери.
Он вернулся на дирижабль. Немного спустя она увидела его на прогулочной палубе. Он махнул ей, она махнула в ответ, держа в руке полученный от Пьетера футляр, потом засунула тот в карман. Зажужжали двигатели дирижабля, он поднялся, развернулся и направился назад – на восток через холмы Экстремадура.
Она смотрела, как судно растворяется в воздухе, становясь все меньше и меньше, а потом повернулась назад, чтобы насладиться зрелищем замка.
– Вы Асура? – спросила женщина.
Она подняла глаза. У скамейки перед ней стояла высокая дама в строгой голубой одежде, с глазами такого же цвета и бледной кожей.
– Да, я Асура. А вы Юкубулер?
– Да. – Женщина протянула руку. – Да, я Юкубулер. – Асура почувствовала шершавое пожатие – на руках у женщины были перчатки из тонкой, но жесткой сеточки. – Рада вас видеть. – Она показала на высокого плечистого мужчину, от которого исходило впечатление силы. Его глубоко посаженные глаза смотрели чуть раскосо. – Это мой друг. Познакомьтесь – Лунс.
Человек кивнул. Асура улыбнулась. Тот ответил ей мимолетной улыбкой.
– Идем? – сказала женщина.
– Куда? В крепость? Да, идем.
Женщина улыбнулась едва заметной улыбкой.
– Да, конечно.
Она встала и пошла с ними.

2

Член Консистории Кволиер Онкатерий VI сидел в ледовой лодке‑одиночке, изо всех сил налегая на весла. Сиденье ходило под ним туда‑сюда, дыхание со свистом вырывалось из легких. Когтевесла вонзались в ровную сверкающую поверхность по обеим сторонам. Лодка представляла собой отрезок углеродной трубы в форме буквы «А». Она была такой легкой, что ребенок поднял бы ее одной рукой, и скользила по льду на трех тонких, как волосок, килях, издавая назойливое шуршание и чуть потрескивая.
Ледяной ноток воздуха обдувал его облегающий костюм, устремляясь к липу через обвязку сиденья.
Гребок скольжение, гребок – скольжение, вдох выдох, сердце, легкие и мышцы подчинены тому же ритму, мелькают весла, переносясь назад, а потом идут вперед, толкая лодку. Когти на концах весел цепляются за лед, давая опору на резком гребке.
Хитрость гребли на льду состояла в том, что нужно было точно определить усилие и угол атаки (или вреза) когтей и одновременно соизмерять вертикальную и горизонтальную составляющие гребка, чтобы таким образом достичь, с одной стороны, достаточного, но не чрезмерного углубления в поверхность льда, дающего мощный толчок, но без лишней траты сил на извлечение когтей изо льда; а с другой – придать лодке такой ход, что она на каждом гребке почти отрывалась от поверхности льда, но только почти. Соблюдение этих двух принципов было делом нелегким, требовавшим тонкого чутья и огромной концентрации внимания. В жизни политика (а точнее – правителя) было много занятий, требовавших такого же подхода.
Онкатерий гордился навыками, которые приобрел благодаря этому спорту.
Он греб, не замечая ничего вокруг, сосредоточившись лишь на впечатанной в лед расплывчатой черной полоске – разделительной линии его ряда. Вокруг простирались километры льда, где лишь изредка встречались люди на коньках, айсбордах и буерах. Разреженный воздух Большой Летательной Комнаты пятого уровня был наполнен звоном полозьев, выписывающих узоры на поверхности замерзшего озера‑пола, и жужжанием пропеллеров мотодельтапланов, описывающих неторопливые кривые в необозримом пространстве под сводом.
В мозгу Онкатерия что‑то щелкнуло, и на поле его зрения наложился дисплей с высвеченным результатом километрового заезда.
Он убрал весла в лодку и расслабился; дыхание еще не успокоилось, и лодка продолжала быстро скользить по льду. Он поднял глаза на мотодельтапланы у резного висячего выступа центрального сталактита под коньковым сводом потолка.
Он подумал, что скоро, может даже через сто лет, от всего этого не останется и следа. От Большой Летательной Комнаты, от Серефы, от самой Земли. Даже солнце никогда не будет таким, как прежде.
От этой мысли Онкатерий погрузился в какую‑то сладостную тоску, меланхолический экстаз, делавший повседневность еще желаннее. Ценить каждое мгновение, наслаждаться каждым ощущением, вкушать каждое из многогранных чувств, отдавая себе отчет в том, что события движутся к финалу, что впереди больше нет иллюзорной бесконечности времени. Это было настоящее.
Все, что они и их предки знали на протяжении однообразного тысячелетия, начиная с Диаспоры, являло собой некую разновидность красивой смерти, элегантно‑безличную жизнь автомата: пустую оболочку без сути. Теперь все это уходило. Огонь, освещавший путь к цели человечества (настоящего человечества, той его части, которая решила хранить верность прошлому и тому, что оно значило), горевший на протяжении многих неспокойных веков, начал гаснуть.
Финал. Завершение. Окончание… Закрытие.
Онкатерий наслаждался мыслями и ассоциациями, которые тянулись за этими словами, он впитывал в себя их смысл, их коннотации, как втягивал в свои легкие морозный, колючий воздух, сухой и бодрящий, несмотря на всю его стерильность. В особенности если ты знаешь: возможно, тебе не придется разделить судьбу других землян или всего, что вокруг.
Лодка катилась по тонкой водяной пленке на льду, постепенно замедляясь.
Онкатерий откинулся назад, прижался затылком и шеей к эргономичному подголовнику сиденья. Он на мгновение вошел в крипт, проверяя состояние безопасности.
Они продолжали поиски Сессина, который все еще оставался на свободе, хотя прошло уже немало времени. Вероятно, где‑то прятался.
Служба безопасности распространяла полуофициальные утечки о том, что любая асура является агентом хаотических уровней крипта и послана с целью нарушить нормальное функционирование криптосферы. Слухи воспринимались по‑разному, и тем не менее многие люди/сущности верили этому, поскольку по крайней мере в некоторых областях базы данных воцарились удовлетворительно полезные параноидальные настроения.
О потере солдата в соларе на пятом уровне первым сообщил сам король. Нужно было еще выяснить, в какой степени это ставит под угрозу выполнение проекта. Посольство Часовни пока никак не отреагировало, хотя и пришлось допустить, что эмиссары инженеров получили эту информацию по своему тайному каналу связи с Дворцом.
Озабоченность вызывала и необычная активность в нижней части крипта; какой‑то редкий вид птиц‑химери‑ков вел себя совершенно не по чину, а потому возникло подозрение, что они являются агентами хаоса; эти птицы будут выловлены и задержаны при первой же возможности. Каким‑то образом с этим, вероятно, был связан и молодой ходок, который доставлял массу неприятностей и имел подозрительно необычный склад ума. Ему, как и Сессину, удалось улизнуть. Онкатерий мысленно изругал тысячелетие мира и процветания, которое расслабило службу безопасности, и теперь та не могла решать серьезные проблемы. Однако они продолжали наблюдение. Мальчишка рано или поздно появится.
И наконец‑то его коллеги по Консистории согласились с тем, что пора предпринять действия против заговора, который, насколько им было известно, существовал вот уже пять лет.
С этим… они понемногу начали разбираться.

Главный ученый Гадфий со своим персоналом покинула офис верховного гадателя, а непонятные сигналы из крипта так и остались неразгаданными. Они вернулись в Большой зал на следующий день и поднялись в Фонарный дворец, чтобы Гадфий могла присутствовать на еженедельном брифинге кабинета. Эти встречи выводили Гадфий из себя. Назначение их состояло в том, чтобы информировать собравшихся о последних событиях и подтолкнуть к действиям, полезным в нынешних чрезвычайных обстоятельствах; но пока что участники заседаний лишь ублажали самомнение кого‑нибудь из присутствовавших и производили множество пустых слов, подменявших дела, но никак их не направлявших.
И тем не менее, испытывая знакомое ощущение, что она без пользы тратит время на вопросы, которые куда как проще (и гораздо быстрее) решать, обращаясь к базе данных, она высказала свое мнение по разным проблемам, с которыми ей пришлось столкнуться за последние семь дней, включая ход работ на кислородном заводе, странный узор в Долине Скользящих Камней и тревожные нарушения в криптосфере, из‑за которых прогнозы гадателя становились ненадежными.
На встрече (происходившей в довольно точной копии Зеркальной галереи древнего Версаля) лично присутствовали большинство участников, включая короля и Пола Ксерсе от криптографов, хотя Хелн Остремис, второй член Консистории, находилась на испытаниях ракет в Огуэ‑Маритим, а потому была представлена своим придворным атташе, чьими устами и говорила. Атташе был тощий человек средних лет в облегающей придворной униформе. Гадфий подумала, что именно так будет выглядеть Расфлин, сидевший вместе с Госкил у нее за спиной.
– И тем не менее, главный ученый, испытания снарядов как прямого подъема, так и с аэрокрыльями идут согласно плану, – сказал атташе. Говорил он собственным голосом. Единственным свидетельством того, что он озвучивал не собственные мысли и подчинялся чужой воле, была прямая посадка и отсутствие мелких телодвижений, обычно свойственных людям. Гадфий давно уже не удивлялась возможности разговаривать с отсутствующим человеком посредством третьего лица, которое (в известном смысле) тоже отсутствовало.
– Я это не оспариваю, мадам, – сказала Гадфий. – Но некоторые из нас встревожены отсутствием свежей информации. Критический характер этого проекта…
– Я не сомневаюсь, что главный ученый понимает важность сохранения профилактической дистанции, которую нам, к счастью, удается поддерживать между нами и хаосом криптосферы, – сказал атташе.
Гадфий помедлила, прежде чем ответить. Она обвела взглядом часть присутствующих за длинным столом; группа состояла из короля, члена Консистории Ксерсе, атташе Остремис, представителей других влиятельных кланов и различных чиновников, инженеров и ученых. Гадфий показалось, что король, одетый строго в белую рубашку, черные лосины и мундир, томится от скуки, хотя и на изящный, привлекательный манер.
Возможно, криптует где‑нибудь что‑то поинтереснее.
– Прошу прощения, мадам, – сказала Гадфий, вздохнув. Она уже теряла терпение. – Мне кажется, я перестаю вас понимать. Получение нами сведений не может представлять угрозы…
– Напротив, – сказал атташе. – Если главный ученый проконсультируется с членом Консистории Ксерсе, то, возможно, она вспомнит, что недавно проведенные исследования крипта указывают: передача вируса неупорядоченных данных возможна через контакт на уровне интерфейсов и механизмы проверки ошибок. Даже тот канал, по которому я с вами говорю, вполне возможно, не застрахован от заражения.
Я полагала, что существуют относительно простые, математически проверенные программы, которые могут решить эту пробл…
– Я полагаю, что мадам главный ученый…
– Будьте добры, позвольте мне закончить фразу, мадам! – крикнула Гадфий.
Король при звуках ее голоса проснулся. Все сидящие за столом неловко задвигались. Атташе оставался абсолютно невозмутимым.
– Насколько мне известно, – ледяным тоном сказала Гадфий, – эта проблема решена.
На другом конце стола чуть выпрямился на своем стуле Адиджин. Этого было достаточно, чтобы все повернулись к нему.
– Возможно, госпожа главный ученый соблаговолит сформулировать причину ее озабоченности из‑за отсутствия свежих данных? – сказал он, улыбаясь ей.
Гадфий почувствовала, как краска бросилась ей в лицо. Это часто случалось, когда она обращалась к Адиджину.
– Ваше величество, я уверена, что персонал объекта в Огуэ‑Маритим являет собой эталон преданности и усердия. Однако мне представляется, что независимая проверка полученных ими результатов поможет нам убедиться в том, что этот проект, потенциально имеющий огромную важность, и думаю, в этом мы все согласны, – она скользнула взглядом по другим присутствующим в поисках пары‑другой одобрительных кивков, и получила их, – безукоризнен с точки зрения методологии, а потому и результаты его надежны.
Король чуть наклонился вперед, ущипнув нижнюю губу пальцами, – всем своим видом он показывал, как поглощен ее речью.
– Еще я позволю себе высказать предположение, что, несмотря на все их меры предосторожности, нано‑технологические носители хаоса рано или поздно заразят их базу данных.
– Я полагаю, если главный ученый спросит у члена Консистории Ксерсе… – начал было атташе.
– Благодарю вас, госпожа член Консистории, – с улыбкой перебил ее король, кивая, будто в знак согласия. – Мне кажется, слова Гадфий довольно справедливы, – продолжал Адиджин, чуть нахмурившись и поглядывая на Ксерсе. – Я думаю, если мы, скажем, образуем подкомитет для исследования безопасности передачи данных и защиты от вирусов…
Ксерсе кивнул и напустил на себя умный вид. Он повернулся к помощнице и шепнул ей что‑то; та кивнула, откинулась к спинке стула и закрыла глаза.
Адиджин улыбнулся Гадфий. Она обнажила в улыбке зубы и постаралась всем своим видом продемонстрировать благодарность, в то же время едва сдерживаясь, чтобы не заорать.

– Еще одно торжество процесса принятия решений, – сказала Гадфий, выйдя из зала вместе с Расфлином и Госкил.
Брифинг закончился, и собравшиеся расходились, разбиваясь на маленькие группки, которые останавливались в Зеркальной галерее и приемной. Гадфий обычно оставалась здесь на какое‑то время (именно теперь, а также до брифингов иногда принимались настоящие решения), но сейчас она сомневалась, хватит ли ей выдержки для беседы с кем‑нибудь из тех, у кого, но ее мнению, могло возникнуть желание поговорить с ней.
– Мне показалось, что вы были очень убедительны, мадам, – тихо сказал Расфлин, когда они проходили между зеркальных дверей.
– Может быть, – сказала Госкил, отбрасывая назад волосы с лица. – Но ракетчики не терпят напоминаний о том, что их распрекрасные компьютеры тоже могут быть заражены вирусами.
– Пока их меры предосторожности были вполне достаточны, – сказал Расфлин.
Госкил фыркнула.
– Да они и работают‑то толком всего год, и то с минимальным вводом данных. Разве что в последние два месяца ситуация изменилась. Я уверена, что максимум через три месяца они подцепят какую‑нибудь заразу.
– Ты, кажется, большой специалист по передаче данных, – сказал ей Расфлин, улыбаясь сначала ей, а потом атташе члена Консистории Остремис, который разговаривал с высокопоставленным чиновником.
Госкил проигнорировала это оскорбление.
– Существуют нанотехнологии, которые вполне могут пробраться в твое дыхание, Рас. Носители хаоса могут проникнуть в аэрозоль или выползти из пор в коже.
– И тем не менее, – сказал Расфлин, – Огуэ‑Маритиму пока удавалось избегать заражения. Может быть, и дальше так пойдет.
– Три месяца, – сказала Госкил. – Хочешь, поспорим?
– Нет, спасибо, не хочу. Я считаю, что споры – это для недоумков.
Гадфий окинула взглядом группки в приемной и снова ощутила накатившую на нее волну разочарования.
– Хватит, идем, – сказала она.
Расфлин улыбнулся. Госкил скорчила гримасу.

– Мадам хочет сделать свою копию?
– Именно. Мне нужен конструкт для крипта. Гадфий отпустила Расфлина и Госкил на остаток дня.
Расфлин, вероятно, общался кое с кем из людей, оставшихся в приемной перед Залом Зеркал. Госкил наверняка отправилась в крипт за свежими данными по какому‑нибудь экзотическому предмету. Гадфий зашла к себе переодеться – сменить одежду на менее официальную, а потом – в Галерею дворца, торговый центр, построенный по модели миланского комплекса конца двадцатого века, где придворная элита могла немного поразвлечься. Она была здесь только раз, пятью годами ранее, когда ее впервые вызвали в Фонарный дворец и предложили стать ручным ученым Адиджина. Навязчивая роскошь этого места и его слишком уж идеальные обитатели вызвали тогда у нее неприятные эмоции, с тех пор ничего не изменилось, но ее привел сюда план, который она должна была осуществить.
Она сидела в одном из бутиков (более точное название – салон грез) за древним ониксовым столиком, попивая кофе при сумеречном свете.
– Для каких целей вам это нужно, если позволите? – спросила продавщица.
– Для секса, – сказала ей Гадфий.
– Понимаю, – кивнула менеджер, которая называла себя коммерческим директором и, вероятно, была дочерью вождя какого‑нибудь клана. Проходит, наверно, здесь подготовку к выходу в свет – своего рода эквивалент какой‑нибудь воистину дерьмовой работенки, на какую должны устраиваться молодые люди из низших классов, прежде чем им позволят жить, как они хотят. У девушки был по‑модному хрупкий и в то же время несокрушимо самоуверенный вид. Одета она была в нечто красное, похожее на цельный купальный костюм, высокие сапоги и ремешки на запястьях. Кожа ее сверкала, как отполированный каштан, тело было безукоризненным, а холодные голубые глаза над скулами смотрели с такой пронзительностью, что Гадфий подумала: о них вполне может порезаться какой‑нибудь парень.
– Для настоящих романов я слишком занята, – сказала ей Гадфий, – да к тому же другая сторона тоже из привилегированных и физически находится далеко, а потому мы хотим создать конструкты, которые могли бы проводить время вместе за нас, а уж мы бы потом загружались остаточным удовольствием.
Гадфий улыбнулась и намеренно громко отхлебнула кофе. Девушка подмигнула ей, потом профессионально улыбнулась и провела рукой по своим убранным назад черным волосам. Волосы держались с помощью красного гребня, который – если девушка принадлежала к привилегированным – вероятно, служил и рецепторным устройством.
– Госпожа понимает, что у конструктов, изготовленных из привилегированных лиц, возникают проблемы, связанные с совместимостью.
– Да, я понимаю, в особенности с конструкт‑абсолютом, который мне и требуется. Но я уже решила, что мне нужен именно такой.
– Конструкт‑абсолюты особенно склонны к независимости и нередко теряют совместимость.
– Он мне понадобится всего на несколько недель криптовремени. Максимум на пару месяцев.
– Примерно на этот срок и можно гарантировать безотказность, – сказала девушка. Вид у нее был обеспокоенный, и она закинула одну длинную ногу на другую, демонстративно – другого слова Гадфий подобрать не могла. – Большинство людей отнюдь не приходят в восторг, когда их конструкт за этот период времени становится независимым, в особенности если речь идет о романтическом приключении.
Гадфий улыбнулась.
– Большинство людей не реалисты, – сказала она и поставила чашку с кофе на стол. – Так когда будет готов заказ?
– У госпожи есть разрешение ее клана? – с сомнением спросила девушка.
– Я прикомандирована к Дворцу. Я думаю, вы без труда выясните, что у меня есть необходимое разрешение.
– Есть еще вопрос… конфиденциальности, – сказала девушка, тонко улыбаясь. – Конечно, строго говоря, ничего противозаконного тут нет, но служба безопасности считает, что приобретения такого рода не должны афишироваться. Вы должны будете предпринять все меры, чтобы ограничить распространение сведений о вашем приобретении лицами вашего круга, которые не будут иметь никаких возражений против ваших действий.
– Конфиденциальность для меня и есть самое главное, – сказала Гадфий. – Об этом будут знать только я и другая сторона.
– Процесс будет использовать нейроструктуру, которая иначе была бы задействована только в случае вашего упокоения. Это механизм, который…
– Я знаю, что происходит в таких случаях.
– Понятно. Существует также опасность, что…
– Я пойду на этот риск, дорогая.

Другая Гадфий пробудилась, глядя на мир глазами своего исходника. Вероятно, именно так и чувствует себя старушка Остермис, подумали обе: их мысли перекликались, как эхо.
Ее взору предстал мягко освещенный бокс с занавесками замысловатого рисунка. Она сидела в глубоком кресле, которое твердо, но удобно удерживало ее шею и голову. Перед ней стояли двое – серьезного вида пожилая женщина в белом халате и прежняя молодая в красном.
– Еще раз ваше первое воспоминание, мадам, – сказала пожилая женщина.
– Я уже говорила, что это голубые качели, – отозвалась она (услышала собственный голос и подумала: да, верно, голубые качели, но как же насчет…), – новообще‑то я думаю, что это должно относиться к тому времени, когда мой отец упал с лошади в реку. – (… с лошади? Ах…)
Женщина кивнула.
– Спасибо. И вы по‑прежнему хотите, чтобы ваш конструкт был выпущен в криптовремя?
– Именно, – сказала Гадфий. Она попыталась кивнуть, но ничего не получилось.
Женщина в белом халате наклонилась и, протянув руку, прикоснулась к чему‑то сбоку от устройства, державшего голову Гадфий.
Когда рука пожилой женщины исчезла из поля зрения Гадфий, в бокс, откинув занавески, проскользнул мужчина – высокий, худой, одетый в старомодный светлый костюм. У него было странное выражение лица.
В руке он держал что‑то черное, внушительное, изогнутое. Не успела Гадфий понять, что это пистолет, как он навел оружие на нее.
Гадфий почувствовала, как распахиваются ее глаза, как начинает открываться ее рот. Девушка в красном купальном костюме начала поворачиваться. Мужчина быстро перевел пистолет с лица Гадфий на девушку. Он убил ее первой.
Шума почти не было. Голова девушки чуть дернулась, фонтанчик крови брызнул назад и вверх в покатый потолок. Гадфий видела все это в реальном времени.
/а во времени крипта, когда пожилая женщина начала поворачиваться, ее рука все еще оставалась вблизи шеи Гадфий.
Гадфий почувствовала, как другое «я», конструкт, отвалилось от нее, как бомба от самолета, и на миг закружилась голова – когда девушка упала на пол, а мужчина (с лицом слишком заурядным, слишком неподвижным) навел черную трубку на женщину в белом халате. Он выстрелил в висок, что придало ее телу вращательное движение, и, прежде чем упасть, она сделала пируэт сродни балетному. Гадфий почувствовала, как на нее снова брызнула кровь, попыталась шевельнуть головой, но не смогла: ее все еще что‑то держало, словно шея и затылок были закреплены металлической скобой, пропущенной сквозь кость и заделанной в бетон.
Человек равнодушно повернулся к ней, рука с пистолетом поднялась. Она стукнула ногами по наклонной кушетке, схватилась руками за поверхность шлема, удерживающего ее, пытаясь в отчаянии нащупать какую‑нибудь кнопку, которая ее освободит.
Он шагнул вперед и наставил пистолет ей в лоб.

Ожив, она, за мгновение до того, как мужчина пристрелил женщину в белом халате, рванулась прочь из салона грез.
Гадфий не раз бывала в крипте, делая это с помощью репепторных устройств в шлемах, креслах, подушках. Она хуже среднего человека ориентировалась во всех сложностях крипта (куда ей до этой природной легкости, идущей от погружений в крипт с самого детства), но отнюдь не была новичком в этой среде.
В криптовремени ее новому «я» потребовались считаные секунды, дабы понять, что она может действовать в системе самостоятельно – по крайней мере сейчас. Первоначально она существовала только в аппаратуре серой зоны салона грез и еще не успела получить официального крипт‑статуса.
Она проверила ближайшую к ней среду: не обнаружится ли каких‑либо подсказок, почему одна женщина была убита, другая вот‑вот должна была умереть, а смерть – третьей – ее самой – была делом ближайшего будущего.
Все вроде было в полном порядке; на местную базу данных не был наброшен покров безопасности, в местном трафике не наблюдалось никаких очевидных пробоев, никаких закрытых сетей. Конечно, крипт‑пространство Дворца не должно было иметь никаких ограничений, если уж вы туда попадали (а это‑то и было самой трудной частью), но она бы не удивилась встрече с какой‑либо крипт‑сущностью, связанной с убийцей. Возможно, частные каналы Дворца и в самом деле были «дежно защищены. Может быть, именно поэтому наилучшим способом решения проблемы считалось послать человека с пистолетом. Она на короткое время задумалась: с какой целью делалось все это, что послужило поводом для жуткого убийства – но сразу же решила отложить расследование на потом.
Она проверила аппаратуру вокруг головы. Нужно отключить поле ограничения… так, вот оно… но тут она заколебалась. Может быть, ей удастся спасти собственное «я» в базовой реальности.
Она снова посмотрела вокруг глазами Гадфий. Вид все еще напоминал фотографию. Пройдясь собственным взором по картинке в мозгу Гадфий, она сразу же поняла слабости системы человеческого зрения и ее плюсы. Глядя с близкого расстояния изнутри, умея фокусировать взгляд и сосредотачиваться одновременно на различных частях картинки, вы видели недостаточную четкость и цветность но краям поля зрения; картинка была сероватой и размытой повсюду вокруг ясной центральной части! И так медленно! Какая это пытка смотреть, как кого‑то убивают, и знать, что на очереди ты. Женщина в белом все еще поворачивалась, пистолет в руке человека продолжал двигаться к точке, из которой он через мгновение будет нацелен на ее голову…
Она заставила себя оторваться от этого зрелища. Сначала нужно было перепроверить защелку шлема, потом решить, что должно делать дальше ее физическое «я», потом продумать правильные шаги для выхода из ситуации, потом преобразовать их в план, который можно будет мгновенно впустить в голову ее «я» в базовой реальности, чтобы воплотить его в жизнь без промедлений и колебаний… у нее было меньше секунды реального времени, или два‑три часа крипт‑време‑ни. Действовать следовало немедленно…

Пистолет остановился в точке посредине ее лба. Гадфий оставалась беспомощным зрителем.
А потом ей показалось, что бомба, которая отделилась от нее чуть раньше, каким‑то образом вернулась в ее голову.
Шевелись! 
Голова была свободна, и внезапно в ее мозгу появилась целая хореографическая диаграмма – полая четырехмерная скульптура, и ей нужно было всего лишь проследовать по туннелю, который ее тело проделало в этой скульптуре.
Свет в боксе должен погаснуть именно в этот момент. Так и случилось.
Ей казалось, что сама диаграмма направляет ее тело. Она опустила голову и сдвинула ее в сторону, когда выстрел разнес шлем. Оттолкнувшись локтями, она ринулась вперед, отводя назад правую ногу. Потом выбросила ногу вперед и вверх, точно куда полагалось…
Результат ее действий был двойным, поскольку обе кости в предплечье человека с пистолетом оказались сломаны. К инерции своей еще раскачивающейся ноги она добавила толчок двумя локтями и теперь приземлилась с разворотом на полу. Она нанесла удар рукой снизу вверх, но человек с пистолетом прореагировал не совсем так, как она предполагала, – она почувствовала скольжение материи по своему кулаку – мужчина упал, из его горла неожиданно донеслось какое‑то булькание.
Что‑то стукнуло по голове, и Гадфий даже подумала, что это он, но удар был несильным, а то, что отскочило от головы и стукнуло ее по бедру, оказалось пистолетом – она подхватила его с пола.
Снова загорелся свет. Она направила пистолет на человека. Тот лежал скрючившись и завернувшись в занавески, придерживая свою сломанную руку и глядя на нее. Потом глаза его закатились, и он упал на бок.
Она бросилась к нему.
– … Гадфий, – услышала она шепот.
Она повернулась и в ужасе уставилась на женщину в белом халате, лежащую на полу. Кровь все еще текла из черной дыры в виске, глаза были уставлены на Гадфий. Челюсть ее снова шевельнулась как‑то по‑мертвому, механически, словно у куклы.
– Гадфий! – сказал тот же надтреснутый голос.
Она бросила взгляд на лежащего без сознания человека, потом подошла к женщине и опустилась перед ней на корточки так, чтобы не упускать его из виду.
– Она еще не полностью мертва, – сказал тот же голос. – Она уже закриптована, но все еще жива. Это я с тобой говорю – ты, – сказал голос. – Слушай, он притворяется – этот тип. Он придуривается. Ты должна шарахнуть его по голове, и поскорее. Можешь взять пистолет, но если не хочешь его убивать, то сделай это сейчас.
Гадфий чувствовала, что вот‑вот потеряет сознание. Комната перед ее глазами вращалась – или это вращался ее мозг.
– Я не могу, – сказала она женщине, в ужасе, как зачарованная, смотря на темно‑красную, густую кровь, ток которой замедлялся с каждым мгновением; под открытыми, уставленными на Гадфий глазами двигались челюсти и язык.
– Сделай это. Сейчас же, – сказал тихий голос.
– Но может быть, он…
– Все, уже слишком поздно, – выдохнул голос. Человек перевернулся, завел за спину здоровую руку.
Гадфий выставила вперед пистолет и спустила курок, закрыв при этом глаза. Пистолет в ее руке вздрогнул.
Когда она открыла глаза, человек, раскинувшись, лежал перед ней ничком, его рука все еще сжимала маленький тонкий нож.
Она уверилась, что попала, лишь когда из‑под его лица побежала струйка черноватой крови.
Она уронила пистолет, но тут вздрогнула, услышав голос женщины.
– … я теряю ее. Гребень девушки… быстро, Гадф…
Сразу сделать это Гадфий не могла. Она прислонилась к стене за занавеской и просидела так несколько минут, трясясь и глядя на три мертвых тела, наблюдая, как медленно сочится кровь по плиточному полу.
Когда кровь мужчины слилась с лужицей крови женщины, разговаривавшей после смерти, в Гадфий что‑то сломалось и она заплакала.
В последний раз она плакала девчонкой.
Потом она шмыгнула носом, утерлась и подошла к девушке в красном. Она вытащила гребень из связанных в пучок волос убитой. На гребне были пятна крови. Она, словно не замечая их, сунула гребень в свои волосы на затылке.
«… ты меня слышишь?» – сказал ее собственный голос.
«Да», – ответила Гадфий. Ее голос дрожал.
«Ты просто думай, Гадфий, говорить не обязательно».
«Я тебя слышу. Ты – это я?»
«Да. Я твой конструкт».
«Это ты… спланировала все это?»
«Да. Ты в порядке?»
«Вот уж нет. Что делать теперь?»
«Возьми нож, ножны – они у него в кармане, возьми пистолет и все боеприпасы, что у него есть, а потом уходи. Если будешь делать все, как я говорю, то, думаю, мне удастся вывести тебя оттуда».
«Постой. Почему он пытался меня убить?»
«Потому что нас предали, заговор был раскрыт, а ты собиралась войти в крипт. Прошу тебя. Времени почти нет. Торопись».
Гадфий на трясущихся ногах подошла к убитому. Она подавила рвотный спазм, увидев лицо в темноватой лужице крови. Порылась в его карманах.
«Он что – из службы безопасности?» – спросила она у своего крипт‑«я».
«Да».
«Откуда они узнали?»
«Я же тебе сказала – нас предали. Только я не знаю кто».
Гадфий замерла, нащупав магазин с патронами.
«Предали? А что с остальными?»
«Я не знаю, что с ними. Я не отважилась выйти на связь, потому что, вполне возможно, за мной наблюдают и все мои движения фиксируются. Поторопись. Ты меня слышишь?»
«Предали. – Гадфий смотрела на замысловатый рисунок на занавесках перед ней. – Предали».
«Да. Прошу тебя, скорее. Возьми что можешь и уходи. Когда выйдешь из помещения, поверни налево».
«Предали, – думала Гадфий, засовывая в карман нож, ножны и патроны. – Предали».
«Да, да, да – предали. Да шевелись же!»

3

Сессин был одет в простую, удобную одежду, на плече висел легкий рюкзак. Он стоял на последнем гребне холмов, откуда земля уходила вниз, словно огромная волна, скатывающаяся к берегу. Перед ним простиралась пыльная долина львиного цвета – не совсем однообразная, но почти. На горизонте виднелись контуры холмов, а подрагивающий воздух обещал воду, которой, вероятно, там не было. Деревья за спиной и сверху шумно шелестели.
Свет исходил с неба отовсюду, хотя солнца и не было. Сперва небо казалось голубым, но если смотреть долго, то оно становилось синим и лиловым, а пристальному взгляду представлялось абсолютно черным. На этой черноте одним лишь усилием воли возникала сеть светящихся линий, а за ними – нечто похожее на ярко расцвеченные звезды и жирные планеты в созвездиях и сочетаниях, которые невозможно увидеть с реальной Земли. Он понимал, что это значит, ему и вспоминать не нужно было. Он отвел взгляд от неба, которое вновь стало голубым.
Он вперился взглядом в плоское пространство перед собой, и через миг плато наполнилось сеткой путей, тропинок, дорог, такой густой и сложно переплетенной, что они создавали собственную единую поверхность, перекрывающую долину. Эта сеть уходила далеко за горизонт, являя взору неясное, мерцающее движение. На бескрайних, широких хайвеях сложные механизмы мчались, гудя и сверкая, с такой скоростью, что разглядеть отдельные элементы было невозможно, – но в то же время создавалось впечатление единого потока. В других частях, на путях поуже, мелькали длинные грузовые составы и, проносясь, исчезали, тогда как мириады невидимых тропинок светились точками единичных транспортных средств.
Он моргнул, и все это исчезло.
Он повернулся к своему другому «я».
– Ну вот мы и добрались, – сказал конструкт. – Здесь наши пути расходятся. Ты запомнишь все, что должен?
– А как я узнаю, если не запомню?
– Гм. А что ты помнишь?
– Я иду в пустыню, – сказал он, бросив взгляд назад в сторону долины.
– К святилищу?
– К святилищу. И искать, и быть объектом поиска. Чтобы стать контейнером, вместилищем для того, что я там найду.
– Ты изменишься. Я уже изменился.
– Ты изменишься необратимо и, возможно, умрешь.
– Я думаю, ты еще поймешь, что мы всегда жили с этим знанием. Никакие наши нововведения ничего не смогли изменить.
– Надеюсь, я дал тебе все, что может понадобиться.
– И я тоже надеюсь. – Он заглянул другому в глаза. – А ты куда теперь?
Алан отвернулся и посмотрел назад – вдаль, где между раскачивающихся деревьев виднелась одна из башен стены.
– Я вернусь туда, – сказал он. – Буду делать то, чем давно уже занимаюсь, – наблюдать. И ждать твоего возвращения. Готовиться.
– Ну, тогда до встречи. – Он протянул руку.
– До встречи.
Они обменялись рукопожатием и смущенно улыбнулись, физически ощутив прикосновение, уместное даже здесь, в этом перевоплощении базовой реальности.
Конструкт кивнул в сторону долины, где все еще, казалось, сохранялся призрачный след неистового движения.
– К сожалению, это будет очень медленно.
– Медленно в этом случае значит безопасно.
– Удачи.
– И тебе.
Потом оба они повернулись, и один направился назад – вверх по склону холма по тропинке между деревьями в сторону огромной стены, виднеющейся вдалеке, а другой – вниз по склону, к долине.

Он брел полупустыней. Тропинки здесь располагались такой густой сетью, что у него под ногами и в самом деле была единая поверхность. Он видел, как ветерок следом поднимает пыль, и спрашивал себя, какую сторону природы крипта отражает это явление. Он остановился и оглянулся, посмотрел туда, где поднимались холмы, поросшие деревьями. В небесах за холмами висела подернутая дымкой крепость.
Его следы в пыли вели назад к вершине холма.
Он оглянулся и увидел другие следы, разбросанные здесь и там на дорожках, пересекавших долину. Небо наверху оставалось голубым – ни облачка. Он пошел дальше и, впервые увидев участок земли, на котором плоские валуны лежали каменными страницами, направился туда, вскарабкался на камни и пошел по ним, несколько изменив направление своего движения в соответствии с ориентацией валунов. Когда они снова исчезли под слоем пыли, он изменил направление.
Найдя следующую группу камней, он сел и, согнув ногу, посмотрел на подошву одного из ботинок. Подошва от края до края была иссечена рубчиками. Он подумал о том, что рубчики изменяются, и они приняли форму шевронов. То же самое сделал он и с другой подошвой, испытывая удовольствие оттого, что здесь все еще возможны такие изменения. Он взвесил в руке рюкзак, спрашивая себя, что может находиться внутри, однако понимал, что заглядывать туда нельзя. Важно было лишь то (он смутно вспоминал, как ему говорили об этом), что в нем лежат полезные вещи.
Он поднялся и пошел дальше.
Несколько раз он слышал, как песок и камни вокруг него издают высокий плачущий звук, – значит, он находился вблизи одного из крупных хайвеев передачи данных. Он останавливался, смотрел и видел хайвей перед собой – огромная сверкающая труба на поверхности долины. Она ревела, как водопад, в ней наблюдалось пульсирующее, сверкающее движение, да и сама труба тяжело двигалась, извиваясь, как огромная змея, протянувшаяся от горизонта до горизонта, смещалась из стороны в сторону, свивалась в кольца, вздымалась волнами, поднимала свое полужидкое тело над землей и бросала его назад.
Столкнувшись в первый раз с одной из этих гигантских сверкающих труб, он сел и некоторое время смотрел на нее. В результате хитроумных движений труба постепенно отодвинулась от него, а потом снова начала к нему приближаться. Он осмотрел землю и увидел те места, где поверхность была выровнена дорожками, на которые ложился хайвей. Он подумал о дельте реки, где образуются рукава, двигаются потоки, заиливаются, смещаются, и кажется, что двигаются острова под воздействием неутомимых водяных лент.
Он выбрал точку и (скорее из желания проверить такую возможность, а не из желания двигаться в эту сторону) нырнул под выгнутую нижнюю поверхность хайвея, поднявшегося над песком, и внаклонку бросился к другой стороне – над ним нависала огромная тень ревущего хайвея.
Все прошло без сучка без задоринки, и он удовлетворенно оглянулся на трубчатое тело хайвея.
Он побрел дальше.
Спустя какое‑то время подул прохладный ветерок, и Сессин, хотя ему и не было жарко, испытал чувство благодарности: просто ветерок был чем‑то иным. Он не чувствовал ни голода, ни жажды, ни усталости; наконец он понял, что припустил бегом, а спустя какое‑то время все же почувствовал усталость, дыхание участилось. Он перешел на неторопливый шаг, а когда дыхание нормализовалось, вернулся к прежней скорости.
Темнота понемногу заволакивала небо.
Когда свет почти совсем исчез, он сумел разглядеть призрачную серую картинку земли перед собой и продолжил свое движение. Он смотрел на черные небеса, которые снова заполнялись сетью огней и линий. Он смотрел, как эта решетка смещается, как меняются созвездия, смотрел просто с целью чем‑нибудь занять себя. Он понимал: где‑то в глубине души он знает, что означает этот безмолвно‑сказочный вид, и его не беспокоило, что воздействие зрелища на него не сказывается немедленно, а размещается в какой‑то тихой заводи памяти, которую он впоследствии сможет исследовать, если возникнет нужда.
Он бросил взгляд на долину и снова увидел огромные дороги, пути и хайвеи, хотя теперь они показались ему не такими густыми, как прежде.
Большую часть времени он просто шел, опустив голову и почти ни о чем не думая.
Но прошествии какого‑то времени, когда вообще все мысли оставили его, ему показалось, что он слышит голоса, и он увидел какие‑то формы, которых на самом деле там не было. Он стал спотыкаться на камнях или корнях, которых тоже не было, каждый раз чувствуя, что вернулся в свою прежнюю биологическую жизнь, что лежит в кровати и вот‑вот заснет, но потом некий непроизвольный спазм заставлял его очнуться. Это происходило с ним снова и снова.
Наконец он решил, что нужно поспать. Он нашел выемку под скальным выходом, подложил под голову рюкзак и заснул.

4

Ты знаишь што йа зделаю йесли ты мне ни скажишь то што мне нужно знать? говорю йа стараму ворану, каторава диржу в кактях.
Йа атдыхаю ф сваем бальшом гнизде на каминам пальце выхадящим на пустыню; йа тут раселся удобнинька и свабоднай нагой выдергиваю па аднаму перья ис старава серачернава ворана напиваю пра сибя и пытаюсь вытащить из этай старай птици хоть адно разумнае слова.
Йа ничиво не знаю! кричит серачерный воран. Ты за эта ищо заплатит, дирьмо ты паршивае! Атниси миня туда аткуда взял нимедлина и тагда можит мы забудим фею эта историю. Ай.
Йа чутачку скручиваю иво клюф двумя сваими кактями.
Ты шкатина! бармочит он.
Йа ришаю што пара мне сирьезна заглянуть в глаза старика и патаму апускаю маю голаву с агромным клювам до иво уровня и заглядываю сквось ришотку маих кактей в иво малинькие черный гласки‑бусинки. Он пытаитца атвернутца, но йа коктем диржу иво голову так, штобы он сматрел на миня и приближаю сваю голаву к ниму (хатя и не слишкам блиска – йа ни так глуп). Вораны ваашдета пачти ни могут двигать глазами, а типерь он ищо и галавой ни мок пащевелить. У них есть такая штука, каторая называитца третье века, и ани могут закрывать йею глас, и этат старичок пытаитца своим третьим векам заблакировать миня, и йесли бы йа ни был таким вот здаравеным экземплярам симурга, то у ниво бы эта палучилась (а то бы и ваапще миня надул, йесли бы папытался), но са мной этот номир ни прайдет, и йа астался где был.
Йа ира сибя ришил к таму времени, что симурги в радстве с барадачами‑йагнятниками, а вам любой дурак скажит што барадачи‑йагнятники фсем извесныи касталомы. И вот этат старый воран заглядываит мне в мазги и видит што йа сабираюсь сделать и тут жи абсираитца.
Йа сматрю на май замичательныи острый как бритва кокти каторыи теперь фсе в гавне сматрю на мае изгаженае гнездышка а потом апять иириважу взглят на ниво.
Шерт пабири, бармочит он. Ижвини. Голас иво дражит. Йа тибе шкажу вше што тибе нада знать, тока ты ни делай са мной этава.
Гмм, гаварю йа чуть припадымая иво штобы пасматреть вниматильнее на гавно в маем гнизде. Пасмотрим.
Што ты хочишь знать? взвизгиваит он. Ты мне тока скажи! Чиво ты ищешь?
Йа паварачиваю к ниму маю голаву. Муравья, гаварю йа.
Чиво? 
Ты фсе слышал. Но давай начнем с барадачей‑йагнятников.
Барадачей‑йагнятников? Ани улители.
Улители?
Ис крипта. Улители.
И куда?
Этава никто не знаит! Какоито время они вили сибя страна и диржались ф старане, а типерь их здесь проста нет. Эта правда. Можишь сам праверить.
Праверю. Но до таво как йа тибя атиущу, такшта лучши тибе гаварить правду. А теперь што эта за крававакрасная морда са сваим гидибибидибигиби и прочая прочая? Што ты аб этам знаишь? Што она такое кагда у сибя дома?
Старый воран замираит на сикунду, патом начинаит трястись, а потом (я проста ни верю сваим глазам) начинаит смиятца!
Што? визжит он в истерики. Ты гаваришь аб этай штуки што у тибя за спиной? Да?
Йа трису галавой. Ты миня за какую птицу принимаишь? спрашиваю йа у ниво и трису иво так, что он грахочит как игральный кубик ф стакани. А? А? Ты миня сафсем за дурака держишь? Йа тибе што, голуиь какой?
Гидибидибигидигибиги! слышу йа крик у сибя за спиной.
(Йа чуствую как глаза вылизают у миня из арбит.)
Йа сматрю на патрепанова ворона в кактях маих правай наги.
Ф другой рас, гаварю йа и сминаю этава ворана до размера дразда.
Йа маварачиваюсь и кидаю мертвую птицу туда где как йа думаю находитца эта жуткая крававая галава и аднавримена спрыгиваю с гнизда.
Гидибибидибигиди, вижжит галава с содраиой кожей, и старый мертвый воран вспыхиваит пламинем и исчизаит, ударифшись в рваную красную дыру абодранова носа этай твари. Галава типерь больши чем прежди и типерь у ние сваи собственые крылья. Эти крылья пахожи на крылья абодраной литучий мыты – фсе мокрый, акрававлиные и блистящии. Этат сучара больши миня а зубы у ниво острый проста жуть. Йа бью крыльями ни паварачиваясь и личу прочь но начинаю парить навирху и сматрю на ниво как он смотрит на миня.
Гидибибидибигиди! снова кричит он, а патом начинает увиличиватиа и устримляитца ка мне, как распухшая планета как взарвафшиеся сонце. Но миня на мякине ни правидешь. Йа знаю што на самам дели он астался таво же размера и эта фсе адна илюзия. Йа сматрю на то настаящее што приближаитца ка мне, как кулак, устримляющийся сквос взрывающийся обрас.
Эта мае гниздо. Галова типерь находитца как рас над иво краем.
Йа быстра делаю хланок крыльями приближаюсь вытягиваю ногу и удараю йею па агромнаму выбеленаму палену, эта палено ствол дерива и он реска паднимается вспышкай ветак паменьше и хлещит пряма в лицо этай твари каторая тут устроила свае Гидибиди!
Ее крылья нипраизвольна схлопываютца вакрук ветак перед ней и ана падаит трипища в гниздо фея запутафшись и верища и стуча и хлопая и разрывая сваи крылья а йа знаю што мне и ада паскарее сматыватца пака йесть время, но можите называть эта как угодна – инстинкт, бизумие, но йа атакую.
Йа ище рас взмахиваю крыльями и чуть набираю высату и заминаю што неба стала йарчи. Тагда йа выпускаю кокти и начинаю пикиравать на эту жуткую голаву.
Неба становитца очииь белым и йарким.
Йа приастанавливаюсь и ищо рас бью крыльями паря над бьющейся кричащей запутавшийся галавой и паднимаю глаза к небу. Ано снова патимнела но типерь начинаит нимнога распухать.
О‑о, думаю йа и праизнашу пра сибя слава маиво прабуждения.

Йесть некатарые вещи каторые будут влиять на вас, дажи йесли вы находитись в глубинах крипта и одна ис таких вищей – эта взрыф. Или очинь йаркая фспышка света или ударная вална и канечна обе вмести имена эта йа тут и палучал. Вам вофси ни абязательна прабуждатца йесли вы нагрузились дастатачна глубако, вы проста абъясняите эта сибе, дажи йесли вас разрываит на части, как вам кажитца, но йа вофси ни так глуп.
Взрыф швыряит миня пряма в маю комнату йа ударяясь о натянутую как струна стену, а от ние атскакиваю назат ф центр комнаты.
Йа выглядываю в дверь сквось дым и пламя и вижу людей, каторые спускаютца па канатам. Нескако человек на парапланах влитают внутрь черес акно и направляюща к лисам стриляя из писталетаф, пасылая молнии света сквось дым. Мима двирей маей комнаты падаит весь ахвачиный пламиним линивец, аставляя за сабой слет густова чернава дыма. Ище адин взрыф переварачиваит лиса рядам са мной, вздуваютца стены вакрук. Йа вижу, как свет сильнава пламени прабиваитца сквось стену справа ат миня. Снаружи парни в крылатых снарядах закрипляют иисталеты у сибя на баку и хватаютца за лиса и забираютца на них, и в этат же мамент их крылатые снаряды падают с них.
Йа аткатываюсь ф самый дальний угал маей комнаты и ципляюсь за ткань стины нат самым полам. Она рветца, а йа палзу и тащу ие и ана рветца ищо больши и тагда йа ныряю в эту дыру и аказываюсь в атнасительнай тимнате.
Йа за стенами этава сааружения што настроили слофы, перепрыгиваю как абизьяна с адной стяшки лисоф на другую направляясь внис. Впереди грахочит страшный взрыф и на меня валятца фсякие огниные абломки. Мне приходится висеть на адной руке, диржась за растяшку, а другой гасить агонь на маей рубашки. Абломки падают внис асвищая мне путь. Тут сечас много пламени и стрильбы.
Адной частью сваиво мозга йа думаю, черт набери, неужели фсе эта иза миня? А другая часть думает, нет, Баскул, ни буть таким дурачком! Но первая часть гнет свае, Аткуда жи тагда фсе эта насилие и фсякае такое вакрук тибя? Эта опщество атнють ни склоно к насилию, редьки абычна очинь мирный нарот. Тагда пачиму вдрук фсе эта? Черт пабири! Эти бидняги линифцы так харашо ка мне атнислись и чем йа им атплатил? Интересна, спрашиваю йа сибя, што случилась с Гастоном и Хомбетантом. Патом йа ришаю, што лучше мне пака ни думать аба фсем этам, пака с этим пакончино.
Удивительна, какии миханисмы выживанийа мы вдруг выстраиваим в таких вот ситуациях.
Впиреди йа вижу искривленую внутренюю паверхнасть башенай стины, ее голый каминь, фсю ие старую чернату и свиркание влаги на ней в свети пламени. Ище две паследнии стяшки, растаяние между ними стандартнае.
Правая рука, левая, правая, левая. Миня ахватываит дрожь, патамушта йа думаю. Самая падхадящие время закриптаватца на сикунду. Йа тинусь к следущей растяшке и думаю, харашо, давай криптуй пака ты за ние ни схватится и йа аказываюсь там приднамерена ни думая а том, где йа нахажусь в этат мамент, а проста аглядываю ближайшую меснасть.
/но тока вижу што никакой ближайшей меснасти больши нет.
Ащущение такое што кроми серава тумана вакрук миня ваапще ничево нет. Миталический рычащий шыпящий нипадвижный туман. Йа приблизительна помню где што была прежди, но йа ни хачу слишкам уж палагатца на сваю намять. Патом туман вроди бы сгущаитца вакрук миня и вроди эта уже ваапще ни туман, патамушта он састаит не из вады, а из металическай стружки, металическай пыли, каторая впитываитца мне в кожу, словно кислота, ираникаит в май поры и мне ат этава больна а глаза у миня ширако аткрыты и металическая пыль пападает в них атчиво йа начинаю кричать а кагда аткрываю рот туда и в нос лезит фсякая металическая дрянь и йа вдыхаю ие в лехкие а ана жетца словно вдыхаю агонь ана наполняет миня паджариваит изнутри.
Йа машу руками пытаясь атагнать эту гадасть и май руки нападают ва штота твердае и йа вспоминаю што эта можит азначать и ни бес труда прабуждаюсь.
Мая рука держит халодную растяшку лисов и йа чуствую как из миня са свистам вырываетца дыхание. Йа чихаю глаза у миня слизятца а кожа фсюду зудит и тут мне удаетца ухватитца за паследнюю растяшку и йа ударяюсь а черную стену и там астанавливаюсь фсе ищо продолжая дражать и чуствуя сибя очинь плоха.
Пол всиво в нескаких метрав нижи миня и накрыт всяким мусарам. Йа паднимаю взглят – стина навирху исчезаит ва мраки. Она с абоих старой искривляитца ухадя вдаль ана черная и не там сафсем ни видна. Эти лиса или мастки упираютца в стену, растяшки держатца на выступах в грубай паверхнасти камней, и сираватая материя налощитца на витру. Канал па катораму йа нырнул внис паднимаитца нада мной как уский черный каньон. Вдалике видно пламя.
Йа пытаюсь вспомнить план этава места от начала маиво прежнева входа ф крипт. Чертасдва.
Йа трису галавой, патом начинаю перебиратца с растяшки на растяшку вдоль ширахаватой каменай стины. Так ано и далжно быть…
Так вот йа и прабираюсь па этаму темнаму прастранству за стенами памищения, где висят линифцы. Па крайней мери висели пака типы с писталетами и парашутами и фсякими этими штуками ни пришли сюда.
Йа крыса за этими триклятыми стенами, думаю йа прабираясь над этим мусарам и ища какуюнибуть дыру сквось каторую можна была бы исчезнуть.
Бедный бедный Баску л думаю йа пра сибя уже ни ф первый рас и у миня такое жуткае придчуствие, что ни ф паследний. Бедный бедный бедный.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

1

Они спустились башенным лифтом и прошли по широкому, мягко освещенному туннелю с картинами на стенах – туда, где было много поездов, людей и столбов, поддерживавших крышу.
Асура задавала множество вопросов о лифте, о станции, о поездах и о замке. Высокая дама старалась ответить на них, как могла. Они прошли до последнего вагона одного из поездов и сели в него. В вагоне со множеством вместительных сидений и лежаков, кроме них, никого не было. Они сели за круглый деревянный стол. Женщина, назвавшаяся Юкубулер, села рядом с ней, а мужчина по имени Лунс сел напротив.
– Что это у вас в волосах? – спросила женщина, когда они расселись, и завела руку в синей сетчатой перчатке ей за голову.
– Где? – спросила Асура.
Синяя перчатка прикоснулась к ее затылку, и она услышала странный жужжащий звук. Темнота.

Она жила в высокой башне в лесу. В башне с одной большой комнатой наверху, где она и жила. В комнате был каменный пол, в стенах имелись маленькие окна. Единственная дверь вела на балкон, который опоясывал всю башню по кругу. Верхушка башни представляла собой большой конус, выложенный черепицей, и напоминала собой огромный колпак.
Она просыпалась каждое утро и шла ополоснуть лицо. Мылась она из кувшина на массивном деревянном умывальнике. Рядом с кувшином стоял бидон, который каждое утро оказывался полон воды. Несколько раз она пыталась не спать, чтобы увидеть, как наполняется бидон по ночам, но, хотя и была уверена, что не смыкает глаз, так и не узнала, как это делается. Один раз она осталась сидеть, держа руку на пустом бидоне и щипая себя, когда дрема одолевала ее. Но вероятно, все же уснула, потому что проснулась оттого, что рука оказалась погруженной в воду. В другой раз она перевернула бидон и улеглась спать рядом с ним, но в итоге воды в нем не оказалось, и весь следующий день ее мучила жажда.
На другом столе стояла хлебница, и каждое утро там появлялась свежая буханка.
Каждый день она пользовалась ночным горшком под кроватью, а потом закрывала его материей, и каждое утро горшок оказывался пустым и чистым.
На умывальнике стояло зеркало из листового металла. В нем она видела, что у нее загорелая кожа, темно‑карие глаза и каштановые волосы. Одета она была в светло‑коричневую сорочку, которая вроде особо не пачкалась, но и чище не становилась. Иногда она долго смотрела на свое отражение, думая, что когда‑то выглядела иначе, и пыталась вспомнить, какой же она была и кем была и каким образом сюда попала. Но отражение, казалось, знало не больше, чем она сама.
Кроме кровати, умывальника и столика с хлебницей в комнате были еще один небольшой стол с двумя стоявшими перед ним стульями, диван с подушками, квадратный ковер с геометрическим рисунком и картина в деревянной раме на стене. Картина изображала прекрасный сад с высокими деревьями. В центре се была небольшая белая каменная ротонда на поросшем травой склоне холма, под которым по узкой долине бежал ручеек.
Умывшись и вытерев лицо, она прогуливалась по балкону: сто кругов в одну сторону, сто в другую – и время от времени поглядывала на лес.
Башня стояла на круглой полянке, от конца до конца которой можно было добросить камень. Башня была немногим выше окружавших ее широколистных деревьев. Иногда она видела пролетающих вдалеке птиц, но к башне они никогда не приближались. Погода неизменно стояла хорошая – ясная, с ласковым ветерком, теплая. На небе всегда были облака, которые, впрочем, никогда не закрывали его целиком. По ночам становилось чуть холоднее.
В круглой комнате не было лампы, и единственным светом по ночам был свет звезд или луны, которая прибывала и убывала обычным образом. Она помнила, что у женщин есть какой‑то физиологический цикл, связанный с луной, но тщетно ожидала его проявления.
В самые темные ночи, случалось, шел дождь. Когда она научилась двигаться по комнате в темноте, то начала вставать, снимать сорочку и выходить на балкон под прохладу проливного дождя. Она стояла там, дрожала, но коже были приятны дождевые капли.
В безоблачные ночи она смотрела на звезды; она замечала, где каждый день садилось и вставало солнце. Звезды, казалось, совершали круговорот наверху, но в остальном оставались неизменными, и лик ночи не омрачался жутким темным пятном.
Солнце садилось и вставало каждый день в одном и том же месте, как и луна, несмотря на свои меняющиеся фазы.
Ногтем большого пальца она делала маленькие царапинки на деревянной спинке в изножье кровати, считая прошедшие дни. Царапинки за ночь не исчезали. Она продолжала делать зарубки, но после примерно тридцати дней решила вместо них считать луны и держать эти цифры в голове. Она смутно помнила, что каждая луна равна одному месяцу, а потому знала, что провела в башне уже шесть месяцев.
Она долго сидела, глядя в лес, наблюдая, как тени облаков двигаются по вершинам деревьев. В комнате она занималась тем, что переставляла вещи, передвигала мебель, убирала грязь; она чистила предметы, пересчитывала их и – после месяца такой работы – принялась сочинять истории, происходящие в саду, нарисованном на картине, или в мирке среди складок ее простыней, который она сама вызвала в жизни, или в лабиринте, который ее воображение создало в геометрическом рисунке ковра.
Она обнаруживала следы букв на стене и понимала, что могла бы написать что‑нибудь, если бы только было чем. Но ничего такого найти не удалось. Она подумала было воспользоваться своими ночными выделениями, но затея показалась ей нечистой, к тому же такие надписи вполне могли исчезнуть за ночь, как исчезало содержимое ночного горшка. Можно было бы воспользоваться собственной кровью, но такой шаг представлялся ей слишком уж отчаянным. И она решила просто запоминать свои истории.
Она выдумала различных героев, которыми населила свои рассказы. Поначалу во всех историях действовала она сама, но потом ей стали нравиться такие рассказы, где она играла незаметную роль или вообще не участвовала. Прообразами персонажей стали предметы внутри комнаты: в ее рассказах действовал веселый толстый человек, похожий на бидон, его широкобедрая жена походила на кувшин, их две пухленькие дочери – на ножки умывальника; еще были прекрасная, но тщеславная дама, похожая на помятое металлическое зеркало, парочка худых мужчин – точь‑в‑точь два стула у маленького столика, томная дама с осиной талией, напоминавшая диван, тощий парень, похожий на ковер, богач в шапке‑колпаке, сходный с самой башней.
Постепенно в большинстве историй начал возникать прекрасный юный принц.
Принц приходил в башню раз в месяц. Он был красив и появлялся из леса на огромном темном скакуне. На лошади было великолепное убранство – уздечка сияла, как золотая. На молодом принце были белые, пурпурные и золотые одеяния, высокая тонкая шляпа с великолепными перьями. У принца были черные волосы и аккуратная бородка, и даже с такого расстояния она видела, что глаза его сверкают. Он снимал шляпу, делал низкий поклон, а потом стоял, держа поводья своего огромного темного коня, и кричал ей:
– Асура! Асура! Я пришел спасти тебя. Впусти меня!
Увидев в первый раз, как он выезжает из леса, она спряталась за перилами балкона. Она слышала, как он кричит, но отползла назад в комнату, затворила дверь и зарылась в постели. Спустя какое‑то время она вышла на балкон и прислушалась, но уловила только дыхание ветра в кронах деревьев. Она оглядывала окрестности, но принца нигде не было.
Во второй раз она следила за ним, но ничего не ответила. Он стоял внизу и просил впустить его, а она хмурилась, смотрела на него, но молчала.
Он привязал своего коня к дереву, и тот начал пастись на полянке, а принц сел, прислонившись спиной к другому дереву, и принялся есть – сыр, яблоки, вино. Она смотрела, как он ест, у нее текли слюнки при виде того, как он вгрызается в яблоко. Он помахал ей.
Потом принц снова стал ее звать, но она, как и прежде, не отвечала. Начало смеркаться, и он ускакал.
Когда он появился в третий раз, она опять спряталась. Некоторое время он звал ее, потом она услышала, как что‑то металлическое ударило по камню рядом с балконом. Она подкралась к двери и выглянула наружу – через перила перелетела металлическая штуковина с тремя крючками и звякнула, ударившись о плитку балкона. Оставляя глубокую царапину, штуковина со скребущим звуком проползла по плитке, а потом исчезла за перилами. За ней тянулась веревка. Несколько секунд спустя она услышала отдаленный звук падения.
Наконечник с крюками снова прилетел немного спустя, с резким металлическим звуком ударившись о камни балкона и оставив на них отметину. И снова это ничем не закончилось. Балкон словно специально был сработан так, чтобы крюку не за что было зацепиться. Наконечник снова исчез, и она услышала звук его удара о землю вдалеке. Она в ужасе смотрела на поцарапанную плитку.
Принц появился у башни в четвертый раз и снова прокричал:
– Асура, Асура! Впусти меня! – Она заранее решила, что на этот раз ответит ему.
– Кто ты? – крикнула она ему.
– Она говорит! – Он рассмеялся, на его лице засияла улыбка. – Какая радость! – Он подошел ближе к башне. – Я твой принц, Асура. Я здесь, чтобы спасти тебя!
– От чего?
– Как от чего? От этой башни! – сказал он, смеясь. Она обернулась и бросила взгляд в комнату, потом на плитки балкона.
– Зачем? – спросила она.
– Зачем? – повторил он с озадаченным видом. – Принцесса Асура, что ты хочешь сказать? Неужели тебе нравится быть в заточении?
Она нахмурилась.
– А я и вправду принцесса?
– Конечно.
Она покачала головой, в слезах бросилась в комнату и упала на кровать, снова зарылась в одеяло, не обращая внимания на крики принца вдалеке; потом наступила темнота, и она погрузилась в тревожный сон.
Когда он пришел в следующий раз, она снова спряталась, закрыв дверь на балкон. Она села на диван и начала напевать себе под нос, разглядывая картину на стене. Напевала она вполголоса историю о принце, который приходит к белой каменной ротонде в прекрасном саду и уводит с собой принцессу, чтобы жениться на ней и жить с ней в огромном замке на холме.
Прежде чем она закончила свою историю, спустились сумерки.

Она вымыла лицо водой из кувшина и вытерлась полотенцем. Потом она вышла на балкон на свою обычную прогулку. Вдалеке над лесом летела стая птиц. Погода стояла такая же, как всегда.
Она остановилась в тени крыши, разглядывая тень, отбрасываемую башней. Тень едва заметно раскачивалась на зеленом ковре леса, словно вместе они образовывали огромный циферблат солнечных часов. Она была уверена, что сегодня приедет принц.

Принц появился перед полуднем – он выехал из леса на своем великолепном коне. Он снял шляпу и низко поклонился.
– Принцесса Асура! – крикнул он. – Я пришел спасти тебя! Пожалуйста, впусти меня!
– Не могу! – крикнула она в ответ.
– У тебя нет лестницы? Каната? Ты можешь спустить свои волосы?
Ее волосы? Что это он такое говорит?
– Нет, – сказала она ему. – Ничего такого у меня нет. У меня нет возможности спуститься.
– Тогда придется мне подняться к тебе.
Он подошел к своему коню и вытащил из седельного мешка огромную веревочную бухту. К одному концу веревки была привязана та самая штуковина с тремя крюками, которую он пытался забросить на башню раньше.
– Я кину это тебе. Надо привязать ее надежно к чему‑нибудь. Тогда я смогу к тебе подняться.
– А что потом? – крикнула она, глядя, как он готовит веревку.
– Что?
– Мы тогда оба окажемся здесь. И что мы будем делать?
– Тогда мы сделаем для тебя обвязку – что‑то вроде сиденья на конце веревки. Я тебя спущу на землю, а потом спущусь сам. Об этом не беспокойся, моя принцесса. Ты только привяжи ее покрепче к чему‑нибудь неподвижному.
Он стал раскручивать крюк.
– Постой! – крикнула она.
– Что? – спросил он, опуская веревку.
– У тебя есть яблоко? Я хочу яблоко.
Он рассмеялся.
– Конечно! Сейчас будет!
Он подошел к своему седельному мешку и вытащил оттуда ярко‑красное сверкающее яблоко.
– Лови! – прокричал он и бросил ей яблоко. Она поймала яблоко, и он снова принялся раскручивать крюк.
Она посмотрела на яблоко. Таких ярких, красных, сверкающих яблок она еще не видела. Она поднесла его к уху.
– Лучше отойди подальше, дорогая! – крикнул ей снизу принц. – Не хочу, чтобы тебе попало по голове.
Она отошла в дверной проем, держа яблоко у уха. Из яблока доносился едва слышный, вороватый, робкий, мелодичный, скрытный, проникающий шум. Она быстро прошла по балкону и остановилась на самой дальней от принца стороне, откуда со всей силы бросила яблоко в лес. Вдалеке раздался звук – клацание металла о плитки балкона.
Она бросилась бегом назад и перегнулась через перила.
– Все в порядке, моя принцесса?
– Да! Я привяжу ее к кровати! – крикнула она принцу. – Подожди минуту!
Она потащила якорь вместе с веревкой в комнату, а потом отвязала его. Оставив якорь на полу, она дважды обмотала веревкой одну из мощных деревянных ножек кровати и потащила, проверяя на трение. Потом на всякий случай сделала еще одну петлю, снова проверила, а потом вернулась к перилам балкона, таща за собой веревку. Она обвязалась ею вокруг талии и сделала несколько петель на запястье.
– Готово! – крикнула она. Когда принц дернул снизу за веревку, она подтащила ее вверх.
– Прекрасно, моя принцесса! – прокричал он и начал взбираться по веревке. Она подтягивала веревку, одновременно поглядывая вниз на поднимающегося принца.
Когда ему оставалось метра два до балкона, она дернула рукой, на которую была намотана веревка. Принц вскрикнул, крепко ухватился за веревку и встревожен‑но поднял голову.
– Любимая! – крикнул он. – Веревка – она не отвязалась? Проверь, пожалуйста.
– Оставайся на месте, – сказала она и подняла свободный конец веревки над перилами, показывая, что держит его. – Веревка будет держать тебя, пока я держу ее.
– Что? Но…
– Кто ты такой? – спросила она его. С такого малого расстояния она видела его коротко подстриженные, черные как смоль волосы, его квадратную, тяжелую челюсть, превосходную загорелую кожу и голубые сверкающие глаза.
– Я твой принц! – воскликнул он. – Я пришел спасти тебя. Прошу тебя! Любимая… – Он снова стал карабкаться по веревке, и она рывком стравила с полметра. Принц провалился вниз и чуть не сорвался. Он снова цепко ухватился за веревку и опасливо посмотрел вниз. Потом снова поднял голову и взглянул на нее. – Асура! Что ты делаешь? Дай мне подняться!
– Кто ты такой? – повторила она. – Говори, или полетишь вниз.
– Твой принц! Я твой принц, твой спаситель!
– Как тебя зовут? – спросила она, понемногу стравливая веревку.
– Роланд! Роланд Аквитанский!
– Почему бидон наполняется каждую ночь, Роланд Аквитанский? Почему луны меняются, а времена года – нет? Почему птицы никогда не приближаются к башне?
– Заклинание! Все это заклинание, наложенное на тебя злым волшебником! Прошу тебя, принцесса Асура. Я не знаю, сколько времени еще смогу продержаться на этой веревке. Позволь мне подняться к тебе!
– А почему твое яблоко было отравлено?
– Оно не было отравлено.
– Было.
– Значит, это злые чары! Злые чары того самого волшебника. Прошу тебя! Я сейчас упаду!
– Что это за волшебник? – спросила она.
– Не знаю! – воскликнул принц. Она видела, как дрожат его руки, сжимающие веревку. – Мерлин! – сказал он. – Вот как его зовут! Я вспомнил. Мерлин! Прошу тебя, любимая! Я должен подняться к тебе, иначе я упаду. Прошу тебя… – сказал он. Он не отрывал от нее глаз, умоляющих, прекрасных и нежных.
Она покачала головой.
– Ты не настоящий, – сказала она ему и отпустила веревку.
Веревка скользнула в комнату, а принц с криком полетел вниз, на землю. Она отступила назад, конец веревки просвистел мимо нее и исчез за перилами.
Принц ударился с жутким стуком о землю. Она перегнулась через перила и посмотрела вниз. Он лежал на траве у башни, неподвижно, в неловкой позе. Рядом с ним – и на него – упала веревка.
Она взяла якорь и на всякий случай бросила его, целясь в голову принца, но промахнулась – якорь ударил его по спине и отскочил на землю.
Она подняла голову к небу и сказала:
– И так тоже не пойдет.
Темнота.

Молодая криптограф поднялась с дивана, потянулась, потерла себе спину. «Охо‑хо», – сказала она. Она была маленькая, темноволосая, в одноразовом цельном костюме. Она потерла глаза костяшками пальцев, скинула ноги с дивана и села. Потом посмотрела на двух агентов службы безопасности, которые доставили девушку. Она покачала головой.
– Ваша пленница непробиваема, к херам собачьим, – сказала она им.
Высокая женщина посмотрела на коренастого мужчину, которого она называла Лунсом. Эти трое находились в простом, но удобном номере для персонала Комплекса безопасности, размещавшемся в минус первом уровне резервуара глубоко под крепостью. Девушка, которую они называли Асура, содержалась в камере, расположенной в подвале здания.
– Непробиваемых нет, – сказала женщина в синих перчатках.
– Неубиваемых нет, – поправила ее девушка, вставая с дивана. – Но непробиваемые встречаются.
Она подошла к занавескам и раздвинула их. Все еще потирая себе спину и потягиваясь, она выглянула в пронизанную светом темноту. Где‑то вдалеке двигался корабль, огни переливались в черных водах в конце Океанического туннеля. Порт вдалеке сверкал, как многониточное ожерелье.
Она издала смешок, продолжая потирать себе спину.
– Вот ведь сучка! – пробормотала она, но голос ее прозвучал чуть ли не восторженно.
– Вы хотите сказать, что не можете до нее добраться? – спросил мужчина.
– Именно, – сказала девушка. Она бросила на них взгляд. – Я опробовала все очевидные сценарии, а кроме того и довольно витиеватые. – Она пожала плечами и отвернулась. – Она все их обошла. Этот последний – принцесса в башне, сказочка, легенда. Но она словно понятия не имеет об этой сказке – приняла ее на своих собственных условиях. А какая подозрительность! В яблоке не было ничего плохого – замечательное, хрустящее, великолепное, к тому же закодированное. Вкусное и питательное, черт бы его драл. Если в нем и было что скрыто, то это могло бы отвлечь ее немного, пока я забираюсь, только черта с два – она вообразила, что там червяк или личинка. Взяла и выбросила его. – Девушка снова покачала головой – сначала своему отражению, потом, повернувшись, двум агентам службы безопасности. – Можно сколько угодно пытаться, только это ничего не даст. Она ведь даже учится в ходе всего этого, запоминает. Хер его знает как.
– Но вы‑то уж точно не знаете, – сказал мужчина. Женщина внимательно посмотрела на него.
Девушка рассмеялась.
– Может, вы хотите попробовать, господин Лунс? – Она покачала головой. – Эта… наивная девица, что вы привели, могла бы кожу с вас заживо содрать и глазом не моргнула бы. Она естественна. Что бы вы ей ни дали, она это разберет и обследует. Вы можете уничтожить ее… можете ее разбудить и начать мучить, если вам угодно, но это будет только ради вашего собственного удовольствия. Не обманывайте себя – у вас нет ни малейшего шанса ее понять. Ее суть останется скрытой, пока не придет время. Можете разложить ее мозг на отдельные молекулы, но вы так и не поймете, что в нем находится. Я готова свою жизнь поставить, что ее цель – разрушение. – Она фыркнула. – Вашу жизнь.
– Но она и есть та самая асура? – спросила женщина в синих перчатках.
– Она одна из асур, – сказала девушка, садясь на подоконник. – Но откровенно говоря, если она и есть та самая преступная частичка хаоса, которая призвана вывести из строя все наши высокие технологии, заявляя при этом, что она асура – приняв имя Асура, – то мне кажется, можно было бы найти для этого какой‑нибудь другой, более простой способ.
– Значит, она ложный след? – со встревоженным видом сказала женщина.
– Или она потрясающе уверена в себе и ведет двойную игру.
Женщина кивнула, отводя в сторону взгляд.
– Ну что ж, теперь она наша, – сказала она словно бы себе.
– Целиком и полностью, – сказала девушка, зевая. – И слава богу, она ваша проблема. Меня просто пригласили поработать, и я сделала все, что собиралась. Теперь мне нужно поспать. – Она отошла от окна. – Возможно, мне приснятся кошмары из‑за вашей злобной сучки, – пробормотала она, направляясь к двери.
– Да, жаль, что у вас ничего не получилось. Спасибо за помощь, – сказал мужчина скучным голосом. – Мы ждем от вас полного отчета. Может, это послужит на пользу вашим преемникам. Будем надеяться, что их подход даст больше результатов, чем ваш.
Девушка остановилась перед ним, подняла на него взгляд и широко улыбнулась.
– Зайчик, ты получишь свой отчет, – сказала она ему. – Но я – лучшая из лучших. После меня у вас будет только proxime accesserunt , а если вы будете настаивать, то ваша игрушка там внизу может рассердиться и на самом деле содрать с одного из них кожу. – Она похлопала мужчину по груди. – Только не говорите, что я вас не предупреждала. – Она повернулась к женщине в синих перчатках. – Работать с вами было очень приятно. Дайте мне знать, как у вас пойдут дела.
Она ушла.
Двое оставшихся обменялись взглядами.
– Знаешь, что я думаю? Я думаю, ее нужно убить. – Никому не интересно, что ты думаешь. Свяжись со следующим в списке.
– Слушаюсь, мэм. 

2

Гадфий вышла из салона грез. Дверь за ней хлопнула, она услышала, как встала на место защелка, запирая дверь.
«Налево».
Она повернула налево.
«Поторопись».
Она пошла быстрее.
Гадфий трясло. Ее трясло так сильно, что у нее даже зрение ухудшилось, и она не сомневалась: другие замечают ее дрожь с расстояния пятьдесят, а то и более метров.
«Ты дышишь слишком быстро и неглубоко. Успокойся. Дыши глубже и реже».
«Неужели у меня, когда я общаюсь с людьми, такой же начальственный тон?»
«Да. Здесь поверни направо. Сядешь в лифт. Он появится через двенадцать секунд».
«Куда ты меня ведешь?»
«Подальше отсюда. Из Дворца».
«А потом?»
«Не спрашивай».
«Вот беда! Я слишком стара, чтобы пускаться в бега».
«Нет, не слишком. Слишком стара ты будешь, когда умрешь, а пока что ты жива».
«Пока. Спасибо».
«Вот и лифт. Не обращай внимания на дисплей. Я ему сказала, куда тебя доставить».
«Боже мой!»
«Ты наконец успокоишься? И вытри глаза. Я почти ничего не вижу, когда смотрю ими».
Она вытерла глаза, а лифт с гудением понесся вверх. Они направлялись на верхний уровень.
«Я знаю: я уже мертва. Ад существует, и ты – мое наказание».
«Прекрати нести чушь. Я твой ангел‑хранитель, Гадфий».
Лифт остановился на роскошно оборудованной трубостанции.
«Прямо. И постарайся выглядеть уверенной и бессердечной, чтобы никто не посмел к тебе сунуться. Мы садимся в вагон службы безопасности».
«Боже мой!»
«Голову выше. Уверенная! Бессердечная!»
«Если я выпутаюсь из этой переделки, клянусь, я больше никем никогда не буду помыкать». «Уверенная! Бессердечная!»

Она направилась к вагону, высоко подняв голову и искривив губы в надменной улыбке. Прошла под потолком полированного дерева, мимо пальм, стоявших в горшках на сверкающем мраморном полу. Она чувствовала, что вокруг есть и другие люди, но никто не обратился к ней. Двери вагона открылись, она вошла, и он сразу же тронулся, пересекая стрелки и пути, в туннель, где начал быстро набирать скорость. Она села на кожаное сиденье, ее снова начало трясти.
«Мы за пределами Дворца».
Гадфий опустила голову между колен.
«Я сейчас потеряю сознание».
«Так и должно быть».
«Это было ужасно, ужасно, ужасно».
«Ты держалась отлично».
«Я говорю про бутик. Эти женщины, этот мужчина!»
«А, вот ты о чем. Да. Сочувствую. Но вовсе не обязательно постоянно прокручивать это перед глазами».
«Видимо, для тебя это было давным‑давно».
«Довольно давно. Я с этим покончила».
Гадфий села прямо. Она шмыгнула носом и трясущимися руками достала из кармана пистолет, патроны и нож. Пистолет представлял собой длинную плотную гибкую трубку, довольно увесистую. Судя по всему, это был металл в прочной и немного клейкой пенистой оболочке. Трубу можно было распрямить в тяжелую дубинку или придать ей удобную пистолетную форму со спусковым крючком – все зависело от того, как его держать.
«Постой, дай‑ка я».
Ее руки, пальцы начали двигаться независимо от нее. Она без труда остановила их, и они замерли над пистолетом, потом она позволила другому своему «я» – укоризненной, нетерпеливой сущности, присутствующей где‑то в задней части черепной коробки, – снова управлять ею.
«Здесь есть встроенный механизм самонаведения, но я его выключила, – сказал конструкт, открывая пистолет пальцами Гадфий и вставляя в него новые патроны. Затем пальцы закрыли пистолет, проверили его действие, включили и выключили лазерный прицел. Потом Гадфий почувствовала, что снова управляет своими пальцами.
«Вряд ли я смогу воспользоваться им еще раз», – сказала Гадфий своему другому «я», прежде чем снова засунуть пистолет себе в карман.
«И я тоже».
«Может, лучше его выбросить?»
«Не глупи. Оружие выбрасывают лишь тогда, когда оно может доставить тебе неприятности».
«Типун тебе на язык».
«А неприятности с тобой и так случились. Да такие, что хуже не бывает».
«Черт! Хорошо, что ты рядом. Что бы я делала без твоих утешений?»
«Не выкидывай пистолет, Гадфий».
«А как быть с ножом?» – спросила она, вытаскивая его из кармана. Длиной и шириной лезвие было в два ее пальца. Очень острое. Щель, прорезанная в центре, служила направляющей, с помощью которой нож убирался в ножны, где острые края были не страшны.
«И его тоже оставь».
Гадфий покачала головой, но спрятала нож в ножны и осторожно сунула в карман.
«Видимо, о том, что происходит, ты мне больше ничего не можешь сообщить», – сказала она.
«Я выясняю. Хотя теперь я, пожалуй, уже могу сказать, кто тебя предал».
«Кто?»
«… Я пока не уверена. Дай мне еще раз перепроверить».
«Проверяй скорей», – подумала Гадфий и, вздохнув, откинулась к спинке сиденья. Она подняла перед собой руки – те почти перестали дрожать.
Вагон несся по туннелям, раскачиваясь и грохоча на поворотах и стрелках. За затененными окнами время от времени мелькали огни. Свистел воздух.
«Куда ты меня ведешь?»
«Пожалуй, уже можно сказать, сейчас это тебе уже не повредит, – твердо ответило ее другое «я». Вагон начал замедляться. – Очень скоро ты пересядешь на один из секретных внутристенных микроподъемников службы безопасности и спустишься на четыре уровня. Ты направляешься в самую сердцевину замка, Гадфий. В тайные, темные внутренние помещения».
«Боже мой! Туда, где прячутся преступники?»
«Верно. – Вагон остановился, и ближайшая дверь, зашипев, открылась в темноту. На Гадфий хлынула волна холодного, пахнущего сыростью воздуха. – Туда, где прячутся преступники».

3

Сессин странствовал по миру под Серефой, двигался по его версии Экстремадура к далекому Уитланду, шел по его прериям, долинам, пустыням, соленым озерам, по его крутыми холмам, широким полям и узким ущельям, между его высоких гор, вдоль струящихся рек и темных морей, продирался сквозь его кустарники, луга, леса и джунгли.
Скоро он привык к искаженной полярности этого мира, где засушливость полупустыни соответствовала самой высокой насыщенности и интенсивности передава‑емого знания, которое в то же время оставалось недоступным, и где кажущееся плодородие сочной зелени джунглей соответствовало равнодушной безжизненности и в то же время излучало какую‑то бесплодную красоту.
Горы и утесы были твердынями, скрывавшими в себе данные и расчеты, реки и моря воплощали собой неупорядоченные массы хаотической, но в общем безопасной информации, и смертельную опасность означали вулканы, чреватые прорывом зараженной вирусом информации из глубины.
Ветер являл собой полуслучайные смещения машинных кодов, символизирующие движение языков и программ в географическом образе операционной системы, дождем же проливались необработанные данные, которые, отфильтровываясь, просачиваются из базовой реальности: ничего не значащие и статичные. Решетка огней в небесах являла собой такую же репрезентацию криптосферы, что и видимый ландшафт вокруг Сесси‑на, только в меньшем масштабе.
Факультативно видимые хайвеи, дороги, пути и тропинки, пересекавшие местность, были информационными каналами для всего незараженного крипта. Данные в них двигались со скоростью, близкой к световой, а это означало, что с точки зрения времени крипта трафик осуществлялся со сверхзвуковыми скоростями. Иногда Сессин останавливался рядом с огромными шоссейными развязками, в восторге прислушивался к их жутким гипнотическим песням, пристально разглядывал их гигантские корчи, словно, сосредоточившись, пытался разгадать смысл этого движения – и каждый раз терпел неудачу.

Когда он в первый раз кого‑то увидел, то испытал смесь противоречивых чувств: страх, радость, ожидание и своего рода разочарование из‑за того, что он не один в этой глуши. Он увидел свет вдалеке за каменистой долиной, по которой шел, и подошел поближе, чтобы разобраться.
Одинокая старушка сидела, глядя на огонь маленького костра. Он не понимал, зачем тут разводить костер и как это делать. Старушка почувствовала, что он смотрит на нее, и позвала его.
Он раскрыл свой рюкзак и, держа его перед собой, пошел к ней. Когда между ними оставалось несколько метров, он слегка кивнул, не зная точно, какие правила вежливости здесь действуют. Она кивнула в ответ. Он сел у костра на расстоянии в четверть круга от старухи.
Он посмотрел на нее – седые, связанные в пучок волосы, свободная темная одежда, испещренное морщинами лицо. Она сидела на небольшом узелке.
– Вы здесь новенький? – спросила она. Голос у нее звучал низко, но приветливо.
– Дней сорок, – ответил он. – А вы? Она улыбнулась костру.
– А я чуть дольше. – Она насмешливо посмотрела на него. – Значит, я ваш Пятница?
Он нахмурился.
– Что вы имеете в виду?
– Это из «Робинзона Крузо». Робинзон думает, что он один на своем острове, пока не находит человеческие следы. Случается это в пятницу. Когда он встречает другого человека, то называет его Пятница. Того, кто первым встречает новоприбывшего, мы здесь называем Пятницей. – Она пожала плечами. – Традиция. Вообще‑то довольно глупая.
– Значит, вы Пятница, сказал он.
Она кивнула, словно себе самой, и сказала:
– Еще одна традиция – и, я думаю, неплохая – требует, чтобы Пятница отвечал на любые вопросы новоприбывшего.
Он заглянул в ее старые темные глаза.
– У меня много вопросов, – сказал он. – Возможно, больше, чем я сам знаю.
– Такое встречается нередко. Но сначала позвольте узнать, что привело вас сюда?
Он повернул руки ладонями вверх.
– Ход событий, вот и все.
Она кивнула с понимающим видом, но ему показалось, что он был невежлив с ней. Он добавил:
– Я нажил себе врагов в том мире, и меня чуть было не уничтожили. Один друг – Вергилий для моего Данте, если вам угодно, – увел меня оттуда в то святилище, которое являет собой этот мир.
– Данте, не Орфей? – спросила она, улыбаясь. Он хохотнул в ответ.
– Мэм, я не поэт и не музыкант и, кажется, до сих пор так и не нашел своей Эвридики, а потому не мог и потерять ее.
Она неожиданно по‑детски улыбнулась.
– Ну что ж, – сказала она, – что же вам рассказать?
– Давайте лучше просто поговорим. Может быть, я выясню то, что мне надо, в процессе нашего разговора.
– Почему бы и нет? – кивнула она. Она выпрямилась. – Я не буду спрашивать вашего имени, сэр. Наши старые имена могут быть опасны, а нового, думаю, вы себе еще не выбрали. Меня здесь зовут Прокопия. Вы не устали?
– Нет, – сказал он.
– Тогда я расскажу вам мою историю. Я здесь, как и многие, оказалась из‑за несчастной любви…
Она поведала ему немного о своей жизни до того, как оказалась в крипте, подробно остановилась на обстоятельствах, которые привели ее именно на этот уровень, и поделилась всеми приобретенными здесь знаниями, которые могли быть ему полезны.
Он вставлял свои замечания, и она, казалось, была удовлетворена.
Но в основном он слушал, а слушая, учился. Он решил, что ему нравится эта женщина. Было очень поздно, когда они пожелали друг другу спокойной ночи и уснули.
Ему снился далекий замок, прекрасная музыка и давно утраченная любовь.

Утром, когда он проснулся, она уже поднялась и собиралась уходить.
– Я должна идти, – сказала она. – Я думала предложить вам мои услуги в качестве проводника, но полагаю, в ваших блужданиях есть какая‑то цель, и я не хочу, чтобы мой путь повлиял на ваш.
– Это значит, что вы вдвойне добры и мудры, – сказал он, поднимаясь и отряхиваясь. Она протянула руку, и он пожал ее.
– Надеюсь, мы еще встретимся, сэр.
– И я тоже. Счастливого вам пути.
– И вам. Прощайте.

Постепенно ему стало попадаться все больше и больше странников. Он обнаружил, что, как и говорила Прокопия, эти странники по отраженному миру, и люди, и химерики, были либо изгнанниками, как и он (некоторые сами выбрали такую судьбу, некоторые стали изгнанниками по принуждению), либо нелегальными туристами; искатели приключений приходили вкусить всю необычность этой аномальной парадигмы базовой реальности.
Внутри этого ущербного человеческого сообщества, с которым он время от времени контактировал, возникли своего рода вторичные экосистемы; были такие, кто охотился за другими путниками (в некоторых случаях принимая форму животных, но так делали не все), и те, кто существовал, казалось, только ради совокуплений с другими. Следствием этих соитий становились личности, сочетавшие в себе черты обоих любовников, обычно обуянные той же жаждой, которая стала причиной их рождения, а потому тоже искавшие подобных союзов.
Большинство из тех, кого он встречал, хотели всего лишь выслушать его историю, а если и обменяться, то лишь информацией; он никому не говорил, кем был когда‑то, но был счастлив разделить с другими свои знания об этом уровне крипта. Его не удивило и не разочаровало, когда он понял, что секс совсем перестал интересовать его.
Он обнаружил, что в его рюкзаке есть три вещи: меч, плащ и книга. У меча было спиралевидное металлическое лезвие, его можно было растянуть на два метра, и оно не отличалось остротой, но давало электрический разряд, вполне способный оглушить даже крупного хи‑мерика или по меньшей мере самого крупного из тех химериков, что нападали на него. Плащ он рассматривал как хамелеоновское одеяние, поскольку тот плащ мимикрировал под окружающий ландшафт и давал ему идеальную маскировку. В некотором роде плащ был эффективнее меча.
Книга была подобна той, что он нашел в комнате в Ублиетте; это была любая книга. Если открывать заднюю обложку, книга становилась дневником – слова появлялись на странице, стоило их произнести. Он делал записи в дневнике раз в несколько дней и фиксировал в нем каждый прожитый день, даже если он больше ничего не писал об этом дне. Поначалу он много читал.
Пейзаж крипта был переполнен памятниками, зданиями и другими сооружениями. Большинство из них находились в стороне от подвижных множественных троп и огромных информационных хайвеев, многие из них имели неопределяемую форму. Именно здесь, в этих причудливых и необыкновенных уголках, после долгого дня пути он встречался и беседовал с другими – мужчинами и женщинами, андрогинами и химериками. Он никогда не видел никого хотя бы отдаленно похожего на ребенка. Они и в базовой‑то реальности попадались довольно редко, а здесь отсутствовали совершенно.

По мере того как шло время его пребывания в крипте, он обнаружил: сны достигли такой степени яркости, что казались реальнее виденного в часы бодрствования. Во время этих снов, когда ему казалось, что он провалился глубоко под землю, в самые недра, он нередко играл героя в мире, наполненном людьми, городами, движением и событиями – он был отважным капитаном, который силой обстоятельств достиг славы и известности, принцем‑поэтом, вынужденным взяться за оружие, королем‑философом, обязанным защищать свои владения.
Он командовал кавалерийскими, корабельными, танковыми, авиационными, космическими соединениями; он орудовал дубинками, мечами, пистолетами, лазерами, он забирался в горы, где заставал врасплох врага, осаждал крепости, форсировал реки, чтобы нанести удар по уязвимому флангу, закладывал минные поля, зигзагом тянувшиеся через пересеченную местность, вел гусеничный ракетоносец к дымящимся руинам сортировочной станции, прокладывал извилистый курс к столице врага между черными облачками разрывов, незаметно проскальзывал сквозь складки космического пространства для неожиданной атаки конвоя, ползущего между звездами.
Но постепенно, словно какая‑то его часть – реалистичная, циничная, ироничная – отвергала эту невероятную цепь побед в утомительных военных приключениях, обстановка каждого из тщеславных снов теперь включала и Вторжение, и в самый разгар славной стычки на пыльном поле он вдруг обнаруживал, что смотрит не на сражающиеся армии, а наверх, на безоблачное небо, с которого светит луна, чей лик затуманен каким‑то неизвестным и наводящим ужас веществом. Или же во время ночной разведки, перебравшись за линию радаров вдоль вражеского берега, он поднимал голову и видел, что звезды исчезли с половины неба. Или же, пользуясь «эффектом пращи», совершал гравитационный маневр у газового гиганта, и за окольцованной громадой планеты перед ним вдруг представали не гостеприимные брызги знакомых созвездий, а темная пропасть, сверкающая невидимым глазу воспламененным туманом давно погасших звезд.
Он все чаще и чаще просыпался после таких снов, испытывая разочарование и унижение от разгрома, и ослабить это чувство не могло затем никакое рациональное осмысление.

– Дайте‑ка я подумаю, дайте подумаю, – сказала женщина.
Она выглядела лет на десять моложе его, хотя и носила отнюдь не украшавшую ее тонзуру, а также выбривала брови. Одетая в черное, она сидела в центре круга, образованного семью путниками, на голом полу в пустой комнате большого квадратного дома, который стоял на темном плато, одинокий и стылый.
Он сидел чуть поодаль, прислонившись спиной к стене, на штукатурке которой прежние посетители оставили странные, причудливые завитки и рисунки. В центре живого круга висела лампочка, освещавшая помещение. Он читал, а другие рассказывали свои истории, по очереди занимая место в центре.
Шел семь тысяч двести тридцать пятый день его пребывания в крипте. Он находился здесь уже почти двадцать лет. А в базовой реальности прошло всего лишь семнадцать часов.
– Дайте‑ка я подумаю, – снова сказала женщина в центре круга, постукивая пальцем по губам. Она завершила свою историю и должна была выбрать следующего рассказчика. Он читал, слушая в одно ухо, и ему казалось, что сжатые истории этих людей куда как интереснее, чем все слышанное им прежде. – Вы, сэр, – сказала женщина громче, и он понял, что обращаются к нему.
Он поднял глаза. Остальные повернулись к нему.
– Да? – сказал он.
– Вы расскажете свою историю? – спросила женщина.
– Пожалуй, нет. Простите меня. – Он улыбнулся одними губами и вернулся к своей книге.
– Прошу вас, сэр, – сказала женщина. Голос ее звучал приятно. – Мы будем счастливы, если вы присоединитесь к нашей группе. Поделитесь с нами вашей мудростью.
– Нет у меня никакой мудрости, – сказал он ей.
– Тогда вашим опытом.
– Это довольно тривиальный, неинтересный опыт, к тому же полный ошибок.
– Значит, вы против, – ровным голосом сказала она. Она обвела взглядом круг. – Великие души страдают молча, – тихо сказала она, и ее голос потонул во всеобщем смехе.
Он нахмурился и спрятал лицо за книгой.

Той ночью он спал в высокой пустой комнате, окно которой выходило на темную долину.
Ночью к нему пришла та женщина. О ее приходе возвестил скрип ступенек еще до того, как упал прислоненный к двери рюкзак.
Пробудившись от сна (в котором он размахивал мечом, стоя по колено в соленом гнилом болоте), он сел и завернулся но самые глаза в плащ, под которым спрятал оружие.
Она стояла в дверном проеме, бледная призрачная голова словно бы плавала над черным платьем. Она увидела его глаза и кивнула.
Он откинул в сторону плащ, показав меч.
– Я пришла не затем, чтобы драться с вами, сэр, – тихо сказала она.
– Тогда я сожалею, что нет такой области, в которой я мог бы дать вам удовлетворение.
– Не затем, – сказала она, закрыв дверь и сев рядом с нею. Несколько мгновений они сидели, глядя друг на друга.
– Зачем же тогда? – спросил он.
– Absense haeres поп erit , – сказала она ему. Он ответил не сразу.
– Очевидно, – сказал он без всякого выражения и стал ждать, какой оборот примут события.
Она улыбнулась, обнажив белизну своих зубов.
– Мне сказали, что, возможно, не удастся определить, тот вы или не тот. Это само по себе может быть дополнительным знаком.
– Чепуха. Она кивнула.
– Я так и подумала.
– Что значит «тот» – можно узнать?
– Можно. Выберите из множества слухов, мифов и легенд. Я не знаю.
– Вы нарушили мой и свой сон, только чтобы сказать мне, что не знаете?
– Нет. Чтобы сказать вам вот что: ищите преображения врага. – Она поднялась. – Доброй ночи.
После этого она открыла дверь и вышла еще беззвучнее, чем появилась.
Он погрузился в размышления. Он не сразу сообразил, что к чему.

4

Йа в птичнике барадачей‑йагнятникоф звук маиво громкаво дыхания сливаитца в маих ушах с этими щилчками и шипением, патамушта у миня на лице маска, а на спине дыхательный балон, и то и другое йа снял с мертвава наблюдателя.
Мистечка эта давольна страшнаватае, тут ванросаф нет. Вакрук никаво нет и тут очинь холадно, а свет очинь белый и интенсивный и какойта молочный на вит. Нахадитца в курятнике барадачей‑йагнятникоф эта фсе равно што нахадитца в агромнам куске дырявава сыра; пафсюду какиета взаимасвязаные пузыри и вытянутый дырявый мимбраны из митала и камня, а высако на стине миста где эти пузыри абразуют выступающий чашки и миски устроины гнезда выстланые ветками бабилии и перьями, тока в них нет ни птиц ни йаиц нет ничиво. Пол курятника словна множество малиньких кратераф и ф каждам из них масса сломаных расколатых кастей. Йа иду а ис пад маих нок раздаетца хруст йа аглядываюсь пытаясь увидить нет ли здесь каво – чилавека или животнаво но тут кажитца сафсем пуста.
На наружных стенах есть агромныи круги пахожии на илюминатары, в них свистит ветер и звук у ниво высокий шилистящий и страный. Йа карабкаюсь до аднаво из атверстий пабольши и выглядываю науружу. Йа вижу там дымчатае белае облако пахожие на клок тумана каторый тянитца да гаризонта. Пад ним угадываютца нижний уравни замка впичатление такое бутта штота запрятанае в празрачный лет. Облако пранзают две или три башни, но ани кажутца очинь малинькими и далекими. Там тоже никаких признакоф птиц но так ано и далжно быть, здесь слишкам высако для птиц, такшта нипанятна аткуда здесь магли взятца барадачи‑йагнятиики.
Йа спускаюсь па ветками бабилии и нападаю на груду кастей, а патом направляюсь в центр башни в тень аткуда задуваит слабый витерок.
Йа иду фсе глубжи и глубжи и гнезд становитца фсе меньши а патом ани исчизают. Йа время от времени наступаю на завалявшуюся кость а вакрук становитца фсе тимнее и йа пачти ни вижу куда ставлю ноги. У миня фанарь катарый йа взял у мертвава наблюдателя и йа фключаю иво. Пряма переда мной здаравеная грязная дыра. Йа падхажу вплатную и апираясь а стену прасовываю голаву в эту агромную кругавую дыру. Она в диамитри метроф пятьдесят ни меньши. Крамешная черната. Дыра выходит пряма в темнату. Сквозь ние тянит сквазнячком. Воздух теплый на крайней мери йесли сравнивать с халодным воздухам здесь. И вакрук никаких признакоф какихлиба других выхадоф тока этат адин.
Но да центра башни мне ищо далико. Йесли и дальши так идти, то ищо наверна киламетра два. Йа нахажусь в крепаст‑башни йа фсе ищо в бигах и ф поисках Эргейтс.
Йа убираю голаву из дыры.
Ис темнаты за маей спиной раздаетца какойта хрустящий звук. Йа паварачиваюсь.

Йа вижу линифца Гастона каторый выглядывает изза угла стины той башни ф каторай абитают линифцы окало наклонава тунеля каторый видет к старым лифтавым шахтам. По васпоминаниям аб этам мести ис предыдущих насищений крипта эти шахты были заброшины и неиснользовались но йа надумал што йесли павизет то в этих шахтах будут ступеньки внутри на фсякий пажарный случай и можит их ни будут ахранять те типы што напали на слофоф.
Ну эта гаваря тиаритически. На самам жи деле тунель уравнем нижи таио места где прятался Гастон был проста забит агентами бизапаснасти с писталетами. Ну и дила, надумал йа.
Йа фскарапкался сюда между влажнай стиной башни и страитильными лисами, абиталищем линифциф. Пол тут ухадил внис ступеньками направляясь к тунелю. Пахоже старине Гастону пришла в голаву такая жи мысль.
Йа ни думаю, что йа нашумел, но он медлена павирнулся увидил миня и атадвинулся ат края уступа и паполз вверх па лисам в маем направлении указывая кудата за миня.
Мы атступили за лиса, с каторых свешивался холст.
… йуный Башкул, сказал он, ты жиф. Эта харашо.
Да, и ты, сказал йа. Но пахоже што рибята ис службы бизапаснасти тут пафсюду. Ты ни знаишь каковани‑будь другова выхада атсюда?
… ваанщета, гаварит Гастон, знаю. Если ты найдешь за мной…
Гастон направляитца назад через лиса и вверх са скорастью, каторая у линифциф может считаться проста‑таки экстримальным спринтам. Йа двигаюсь за ним.
Мы поднялись этажей на сем этих лисоф, там была многа дыма, а вдалике в глубине сааружения йа видел вспышки света.
… Здесь, сказал Гастон астанавливаясь перит впалне абычнай стиной. Он ухватился за вирхушку влажнава чернава камня. Каминь аташел в сторону и аткрылась круглая черная дыра. Гастон знаком вилел мне зайти туда.
Далжно быть у миня на лице была написана самнение.
… Тагда йа пайду первым, сказал он и паполз в дыру.
Ф томшто у миня на лице была самнение не была ничева удивительнава, патамушта йа ни смок бы паставить каминь на места поели нас, и Гастону пришлось нратиснутца мима миня, штобы сделать эта. Ни знаю пратискивался ли кагданибуть в теснам прастранстви мима вас здаравеный потный линивиц с наросший грипком шкурой. Думаю што нет и йесли так ано и йесть щитайти што вам павизло, эта фсе што йа магу сказать.
Мне вофеи ни улабалась идея пазвалять Гастону пратискиватца мима миня во фтарой рас.
Йесли разницы нет то йа пайду фпереди, дружище Гастон, сказал йа.
… Канечна, йуный Башкул.
Тунель был уский и перидвигатца там можна была тока палском. Хужи фсего кагда нужна была палсти вверх, внис или вбок, ащущение была такое словна ты палзешь па кишечнику какованибуть каменава виликана. Паскоку йа был весь вымазан выдилениями са шкуры Гастона, этат запах пастаяна приследавал миня.
Паслушай, Гастон, сказал йа, кагда он падталкивал миня вверх на адном из асобина крутых участкаф этава великаньева кишечника, мне очень жаль если фся эта дрибидень случилась с вами изза миня. Йа благадарин вам за тошто вы сделали спасли миня и спратали и фсе такое и мне бы ни хателась думать што йа ответствинен за фсе эта.
… Йа фпалне панимаю твае нигадавание, йуный Башкул, сказал Гастон. Но вить ни твая вина што люди ш пишталетами тибя пришледуют.
Так ты и фправду щитаешь, што ани прихадили за мной? спрасил йа.
… Имена такое впичатление у меня паявилаш пата‑му што йа ушлышал, сказал Гастон. Мы их кажитца вовши не интерешовали. Ани ишкали кавота другова шитая што мы иво прячим.
Черт миня пабири.
… В любом шлучае, сказал Гастон, ответштвенашть лижит на них, а ни на тибе. Вот штота вроди этава и шлучилашь.
Спасиба тибе, Гастон, сказал йа.
… Ты вить ни… закриптовался, верна? сказал Гастон. Патамушта имена эта и могло вывисти их на нас. Но вить ты ни закриптовался.
Нет, сказал йа. Нет, ни закриптовался. Нет. Ни ви‑новин. Нет, сэр. Ха‑ха. За этим делам миня ищо никто не паймал. Нет‑нет.
… ну вот тибе тогда и атвет, – сказал Гастон.
И вот палзли на кишкам этай башни и йа чуствавал сибя паследним глистом.
Наканец мы дабрались до места где тунель расширялся а пол вместа каменава стал деривяным. А йа пачти свалился в эту деривяную чашу, где гарел слабый свет. Йа ни успел вовримя убратца, а потому Гастон наполз на миня.
Снова этот иво грибох.
… тут гдета должин быть люк, сказал Гастон, иавара‑чиваясь на палу… А вот и он. Паслышалась штота вроди щилчка и йа в палумраки увидил как Гастон тащит ис пола штота вроди бальшой пропки.
… Эта шделана иж полава штвала бабилии, объяснил Гастон, атталкивая пропку ф сторону. Йа иажалуй найду первым.
Этат полый ствол бабилии имел форму нескаких удлиненых букв S. На стенках были ступени. Гастон стал давольна быстра для линифпа спускатца па ним. Время ат времени нам встречалась штота вроди двирей в стволе, где сквозь случайный щели прабивался свет но в аснаниом вакрук была полная тимната. Казалась этат путь прадалжаитца бесканечна и пару рас йа чуть была ни сарвался внис. К таму жи нижи миня был Гастон и мысль об ищо адном теснам саприкаснавении с иво шкурой атнють ни ласкала миня, уш можити мне паверить.
Наканец Гастон сказал… Вот мы и дабрались, и мы вышли на каминую платформу а с ние в дверь ф теснае прастранства где Гастону пришлось свитца кольцами а мне палсти между каминым полам и этай миталическай ришеткай, каторая издавала штота вроди звона. Мы папали в нечто пахожее на длиный сервисный хот, стенки каторова были вылажены трубами. Нам пришлось прапалсти пот какойта балыиой булькающей емкастью. Йа слышал штота вроде шума поизда нивдалике.
… Тут рядам грузавая трубоштанция, сказал Гастон паказывая на люк в палу. Паиздам приходитца шнижать шкорасть при праходи штрелак и чилавек впалне можит запрыгнуть в вагон и падьехать куда нада. Йа пажалуй должин вирнутца и ужнать што штала ш маими друзьями а ты йесли сможишь отшюда дабратца до югазападнава хранилища втарова уровня то найдешь там горат. Иди на центральную площать. Ктонибудь будит тибя ишкать и пазаботитца а тибе. Извини но мне придетца тибя аставить эта фсе што йа мок сделать для тибя.
Спасиба, Гастон, сказал йа. Ты сделал фсе што мок а йа ни заслуживаю тваей даброты. Йа был так умилен што гатов был абнять иво, но сдиржался. Он тока кивнул сваей бальшой смешной заастренай галавой и сказал:
… Удачи тибе, йуный Башкул, бириги сибя… и ты абищаишь дабратца да югазападнава хранилища и города?
Канешна, вру йа и глазам ни маргнув.
Харашо. Пращай.
И он развирнулся и наполз назат пат балыиой булькающей йемкастыо.
А йа спустился в люк в палу и папал ф широкаю темнаю пищеру куда из разных тунелей схадилась множиство труп. Там никаво не была но йа спратался между путей за чемта вроди миталическава шкафа ис каторава донасилась какоито гудение. Нимнога спустя дрибизжа и стуча на стрелках паявился поизд с аткрытыми вагонами. Йа прапустил автаматический лакаматив и балыпинство вагонаф и фскочил в адин ис них вблизи канца састава пирикинул сибя черес борт внутрь.
Нескако минут спустя кагда поизд вашел в чирнату тунеля и снова набрал скорасть, йа ришил што типерь криптаватца безапасна.
Здесь не была этава жуткава тумана/мокрава снега, фсе вакрук казалась фпалне нармальным. Поизд направлялся к дальниму канцу фтарова уравня в сторану Комнаты Южнава Вулкана. Он должин был ищо замедлить скорасть в двух‑трех мистах где йа смок бы сайти. И йа атправился вглупь крипта.
/Жилище барадачей‑йагнятникоф замерло. Иво репрезентация в прастранстве крипта была на сваем мести, но напоминала непадвижную фатаграфию, а ни кино. Там не было ни птиц и никаво с кем бы йа мок взаимадействавать. Йа чуствовал штота паблизасти в прастранстви крипта и падазривал што там йесть ктота вроди ахраника, который ждал, кого заинтирисуют барадачи‑йагнятники. Йа быстра отсаединился.
Поизд катился дальши. Барадачи‑йагнятники живут – или жили – в крепасть‑башни на дивятам уравне. Йа пачуствавал што там штота праисходит. Грузавой поизд прахадил пачти точна пат крепасть‑башней. Миня эта впалне устраивало. Дивятый уравень распаложин высаковато там холадна и туда ваапще ни папасть но йа бы сжек этат мост кагда дабрался туда.

Йа сибе чуть голаву ни атарвал спрыгнуф с иоизда кагда он нрахадил черес ищо адин рят стрелак в расширенам тунеле длину катораво йа нимнога персацинил. Но если ни считать што йа ударился пличом и абадрал каленку, то ничиво страшнава са мной ни случилась. Йа взабрался па леснице, прашсл нимого па служебному тунелю и служебным лифтам паднялся на уравснь главнава этажа. Йа аказался в чемта вроди гиганскава химическава завода – трубы да агромные йемкасти высокава давления ис клапаноф сочится нар и кругом дурно пахнит. И канечна же, йесли быстринька заглянуть в крипт патвирждаетца што эта завот по праизвотству пласмас.
От миня патребавалось нимало замыславатова и высакотехничнава криптавания патом пришлось нимнога прайтись и взабратца па трубам и праходам абхадя падазрительнава вида тени и наканеп йа нашел автаматический грузавой лифт перевазивший тюки с какимта удабрением вверх па башни. На этат лифт йа и сел.
В ушах у миня раздался хлапок спустя две минуты, а патом ищо спустя приблизительна пять и десять.

Ищо нимнога замыславатова криптования и лифт паднялся на адин эташ выше, чем должин был. Выше он уже ни мок. Йа вышел в какуюто высокую аткрытую галирею, где дул жуткий халодный ветир и видны были бабилии причудлива изогнутый ветви каторых нрапускали внутрь скудный лидяной свет.
Йа пазволил лифту апуститца на адин эташ.
Метрах ф ста ат миня стаял столп, иадерживавший крышу высокай галиреи. Столп с другой стараны был в два раза далыпи. Йа направился к таму што паближи.
Йа фсе ищо был адет в маю абычную адежду и уже начал трястись ат холада, но наскоку внизу было давольна типло, то фсе дела вазможно абъяснялась ниажиданастью пиримены. Йа пашел па галиреи между тенью бабилии и ровнай паверхнастью пачти прямой стены башни. Пол был халодный йа чуствавал эта дажи черес падошвы и жалел што у миня нет шапки.
Крипт начал станавитца нимнога туманым и перестал мне памагать разбиратца в плани крепасть‑башни на этам уравни. Мне аставалась тока надеятца што в этам сталбе йесть рят ступеней.
Ряда ступений там не была. Там была два ряда ступений, каторыи спирально периплитались между сабой.
Па какому пайти казалась фсе равно. И йа пашел вверх.
Сначала йа шел быстра, штобы сагретца но дыхание сипло вырывалась у миня иза рта и ноги стали как ватный. Мне пришлось сесть и апустить пульсирующую голаву между кален и тока отдышафшись йа смок прадолжить но уже медлинее.
Ступени шли фсе па спирали и па спирали и давольна крута.
Йа взбирался пытаясь паймать ритам. Вроди эта палучилась, но тут у миня жутка разбалелась галава. Харашо што йа был в форми, йа уш ни гаварю а сваей ришимасти (йа уш ни гаварю а том што мне стала прихадить в голаву как жи йа чиртофски глуп).
Столп ухадил на следующий эташ (в ищо адну аткрытую галирею) и ни канчался – прадалжался дальши. Казалась он ищо далико будит идти и патаму йа астался на нем. У ступеник не была пирил, и хатя лестница имела в ширину метра два с внешней стараны ана была бы пугающе аткрыта йесли бы па стине башни ни висели ветки бабилии. Но дажи и так ана была давольна открытай но лучши фсиво было ни думать аб этам и уш канечна ни сматреть туда.
Йа ирадалжал васхаждение.
Следующий уравень. Галава у миня дика балела. Йа стал искать столп, но иво там больши не была. Вместа ниво там была периплитение ис скручсных между сабой сталбов, каторыи извивались то в адну то в другую сторану вмести с высокагорнай бабилией – тонкаствольнай как лианы – аплетафшей эти сталбы, стлафшейся по полу галиреи, пакрывафшей нировные каминые стены.
Йа брел па галиреи, май ноги ступали па бабилии, йа искал места ф стине са ступеньками в нем или на нем, штобы йа мок падняться па ним наверх в маем ноле зрения па краям тимнело ноги страно заплитались и штота выла в маих ушах – то ли ветир то ли бох знаит што.
Ни знаю скока времени прашло прежди чем йа нашел наблюдателя. Он мертвый лижал среди бабилии скрючифшись с разбитай галавой кожа содрана белый кости тарчат наружу. Йа помню што поднял голаву и падумал што он вираятна упал ирабив ажурный паталок. Йа увидил иво маску и балон у ниво на спине но нашел дальши и мне казалось што йа иду па этаму тунелю патамушта кроми этава йа ничиво не видил и патом мне стала казатца што прашло многа часоф а йа фсе шцо прадалжаю поиски другой лесницы или хатя бы двири или чиво другово в таком роди и йа падумал, «Черт, йа мок бы васпользаватна амуницией этава наблюдателя!» Йа начал паварачивать и тут чуть была ни наступил на ниво, патамушта шел па кругу.
На иво маски заниклась крофь но ана отшилушалась сразу жи кагда йа ие паскрен. Кисларот в балони был халодный и мне паказалось што он замарозит маи лехкие но галавная боль начала прахадить и йа уже больши ни искал фсе время входа в тунель.
Йа данил воду из иво фляшки взял иво куртку шапку и фанарь и аставил беднягу лижать там.
Ступеньки аказались в притсказуимам мести и начинались ат вершины столба, на катораму йа паднялся.
Жилище барадачей‑йагнятникоф была на следущим уравне. Йа дабрался туда в сумирках и упал в гниздо ис сухой бабилии и агромлых царапучих перьеф. Миля разбудил шум и йа начал абследавать фсе вакрук и в канце канцоф аказался перид здаравеной шахтой.

Йа слышу треск.
Йа навожу луч фанарика внис па тунелю аттуда ис крамешнай темнаты паднимаетца теплый ветирок каторый разудваит на мне куртку. Луч фанарика исчизаит в темнате, каторая паглащаит иво.
Штота трищит апять, патом йа слышу как штота са свистам ириближаитца ка мне.
У миня нет времени увирнутца и йа ни вижу што ударяит миня но ано бьет миня в груть и атбрасываит назат, и дыхание с хрипам вырываитца из маих лехких. Йа чуствую што миня нисет к краю шахты и хватаюсь руками за каминую кромку у сибя пад задницей. Но руки у миня срываютца.
Йа падаю в чернату шахты.
В ушах у миня реф воздуха с миня срываит маску.
Нескоко сикунд спустя йа снова абритаю дыхание и начинаю кричать.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

1

Она была закрытым кодексом в громадной темной библиотеке, пол был долиной, стены – утесами, альковы – висячими долинами. Она была древней книгой, напоенной ароматами, отягощенной многовековым знанием, огромной, украшенной сделанными от руки цветными рисунками, с кожаной тисненой обложкой в металлической рамке с застежкой, ключик от которой был только у нее.
Она слишком долго томилась своей девственностью, но вот настала первая брачная ночь – семья и друзья напоили ее вином, накормили, заласкали, опьянили, пожелали благополучия и продолжили громкое празднество в залах внизу. Новый прекрасный муж унес ее на руках наверх и оставил переодеться – сменить свадебное платье на ночную рубашку и улечься в огромную, широкую, теплую, зовущую кровать.
Она была единственной в племени немых наделенной даром речи, бродила среди них высокая и молчаливая, а они прикасались к ней, молили ее своими печальными глазами, почтительными робкими руками, плавными просительными жестами – молили говорить за них, петь за них, быть их голосом.
Она была капитаном корабля, затопленного врагом, она одна еще не потеряла сознания в спасательной лодке, а члены экипажа медленно умирали один за другим, тихо стонали потрескавшимися от соли губами или бредили, бились в судорогах на днище. Она увидела другой корабль и поняла, что может подать сигнал о помощи, но корабль был вражеским, и гордость не позволила ей сделать это.
Она была матерью, которая смотрела, как страдает и умирает ее ребенок, потому что придерживалась веры, отрицающей медицину. Врачи, няньки и друзья – все молили ее позволить ребенку жить, сделав всего лишь одно движение, ведь спасительный шприц был наготове в руке хирурга.
Она была заговорщиком, уверовавшим, что товарищи предали ее, бросили, обманули. В ее виновности не было сомнений, от нее добивались только признания вины. У нее не требовали имен, никого больше в это дело не впутывали, ей просто нужно было взять на себя ответственность. Она вела себя глупо и была в долгу перед обществом. Как это ни прискорбно, но ей показали орудия для истязаний в камере пыток.
/Она позволила открыть книгу, где каждое слово было переведено на язык, известный только ей. Когда книгу снова захлопнули, она улыбнулась про себя.
/Она дала своему новому мужу еще вина и принялась медленно его раздевать, а когда тому понадобилось облегчиться, заперла его в туалете, нацепила его одежду и бежала из комнаты по жгуту, свернутому из простыней, оставила ночи напоказ красное винное пятно – гордый трофей первопроходца‑дефлоратора.
/Она пела своему племени танцем и жестами, более прекрасными, чем речь или песня, и те перестали делать знаки.
/Она подала сигнал на корабль и, когда увидела, что тот развернулся, направила к нему спасательную шлюпку, а сама спрыгнула в воду и поплыла прочь, пока спасали ее товарищей.
/Она по‑прежнему молчала, но сама взяла шприц и пошла, чтобы впрыснуть его содержимое в руку ребенка, заглянула в его пустые, лишенные выражения глаза, проткнула кожу и выдавила жидкость, а потом быстрым движением набрала в шприц воздух, повернулась и вонзила инструмент в грудь объятого ужасом хирурга.
/В пыточной, перед дыбой, она сломалась и расплакалась, села на корточки, спрятала лицо и зарыдала. Когда палач наклонился сочувственно, чтобы поднять ее, она повернула к нему искаженное страхом лицо и впилась ему в горло зубами.

– Сука! Сука! Мне не вырваться! Не вырваться! Не вырваться! – закричал человек сиплым голосом. – Она меня не отпускает!
Он сел на диван, ухватился за воротник, лицо его налилось кровью – он боролся с чем‑то у своего горла, с чем‑то, чего не видели остальные. Сестра‑сиделка ударила по клавиатуре, и на сетке‑оголовнике, тонкой шапкой на бритом скальпе, загорелась крохотная лампочка. Человек согнулся в поясе, руки его отошли от горла и упали, веки закрылись, и он снова лег.
Женщина махнула рукой, и окно в комнату потухло.
– Спасибо, – шепнула она сестре‑сиделке.
Она повернулась к высокому широкоплечему мужчине рядом с ней и сделала движение головой. Они вышли в коридор.
– Ты понял, что она сделала? – спросила она мужчину. – Она внедрила мимикрический вирус в его голову. Теперь, чтобы его вернуть, понадобятся месяцы. Если только его вообще удастся вернуть.
– Она эволюционирует, – сказал Луне, пожав плечами.
– Не надо мне вешать эту лапшу, он был одним из наших лучших людей.
– Но недостаточно хорошим, разве нет?
– Точно. Дело лишь в том, что теперь пойдут разговоры и больше к ней никто не прикоснется.
– Я прикоснусь, – сказал ей Луне и демонстративно затрещал пальцами.
– Да‑да, я вижу, ты не против. Он снова пожал плечами.
– Я серьезно. Разбудим ее и подвергнем настоящей пытке.
Женщина вздохнула и покачала головой.
– Ты что, и в самом деле не понимаешь?
– Это ты мне все время говоришь. Мне кажется, мы все проходим здесь мимо чего‑то очевидного. Может быть, немного настоящего физического… воздействия даст нужные нам результаты.
– Лунс, ты что, не знаешь, что у нас над душой стоит Онкатерий, член Консистории, наделенный специальными полномочиями по безопасности. Если ты устал от своей работы, сделай ему такое предложение. Но только помни, что я тут ни при чем. Она смерила его взглядом. – А поскольку мне мало радости работать с тобой, то, может, это не такая уж плохая мысль.
– Мы не пробовали того, что я предлагаю, – сказал он. – Мы пробовали то, что предлагала ты, и у нас ничего не вышло.
Женщина движением руки отмела эта слова.
– Ну что ж, подержим ее теперь в одиночке и посмотрим, даст ли это результат.
Луне глубоко вздохнул и фыркнул.
– Идем, – сказала женщина. – Пора перекусить. Мне нужно подумать, что я скажу Онкатерию.

Асуру оставили в камере. Она решила, что это зеркальная камера, потому что, ложась на кровать и кладя голову на тонкую подушку, она оказывалась в еще одной камере. Это было единственное место, где ей позволяли спать.
Так что она оказалась сразу в двух камерах. Это напоминало ей немного пребывание в башне в первом из снов, которые она помнила, только здесь было еще скучнее. В камере был кран, из которого текла вода, и еще один – с чем‑то вроде супа. Между кранами имелась кружка, цепочкой прикрепленная к стене. В камере были туалет, возвышение для кровати, возвышение для стула – все они выступали из стены. Окна не было, и смотреть было некуда, но была запертая, плотно прилегающая к косяку дверь.
Она много спала, не обращая внимания на мнимую гнетущую камеру, куда ее поместили. Вместо этого она вспоминала во сне о том, что случилось с ней прежде.
Она помнила вид огромного замка, путешествие на дирижабле, а перед этим – на автомобиле и поезде, ночное сновидение в большом доме, то, о чем спрашивал ее Пьетер Велтесери, пробежку по саду из усыпальницы, странные сны, которые посещали ее до пробуждения.
И ей казалось, что и до этих снов было что‑то еще, о чем она знала только одно – оно существует. Это знание не давало ей покоя, если она в своих воспоминаниях возвращалась к тому времени (мгновению или вечности) в усыпальнице семьи Велтесери. Там было что‑то, она знала, что было, но никак не могла вспомнить – оно исчезало, как призрачный свет, который видишь уголком глаза и который исчезает, если повернуться к нему лицом. Стоило лишь попробовать сделать это, как свет исчезал на все время попыток.
Она перебирала все, что случилось с ней за ее короткую жизнь. Она спрашивала себя, было ли случайностью то, что она пробудилась в усыпальнице Велтесери. Большая часть клана отсутствовала, и, возможно, Пьетер был выбран, поскольку именно на его помощь можно было рассчитывать в наибольшей мере. Она думала, что правильно сделала, доверившись ему, и еще она думала, что сны, посетившие ее в ночь, проведенную ею в доме, были настоящими снами; что‑то, приведшее ее сюда, вступило с нею в контакт и сообщило ей о ее цели.
Она пришла к выводу, что ее похитил кто‑то, выдавший себя за кузину Юкубулер. Эти люди, видимо, каким‑то образом узнали ее имя и не хотели позволить ей делать то, что она собиралась здесь делать (если предположить, что ее забрали в тот самый большой замок). Возможно, путешествовать под именем Асуры было ошибкой.
А между тем, стоило ей услышать это слово из уст Пьетера Велтесери, она поняла: это ее имя. У нее не возникло никакого предчувствия, никакого ощущения, что она делает что‑то чреватое опасностью. Напротив, она сказала: да, это она и есть.
Она думала об этом. У нее возникло впечатление, что кому‑то (или чему‑то) пришлось немало потрудиться, чтобы доставить ее сюда. Как же она был глупа – не понимала, что одно ее имя может ввергнуть ее в опасность.
Но она была здесь (опять предположительно), и ей казалось, что больше идти некуда. Она находилась там, где и хотела находиться. А потому, возможно, следовало, чтобы Луне и дама, назвавшаяся Юкубулер, или кто‑то вроде них должны были найти ее. В подобных рассуждениях был здравый смысл. Она была в их власти, но им не удалось узнать от нее ничего…
Она решила ждать.
Она ждала.

2

Гадфий казалось, что она насекомое, ползущее по полу сырого подвала. Куда ни посмотри, повсюду лежал мусор, сероватый и призрачный в сумеречном пространстве вокруг нее.
Вся комната первого уровня представляла собой гигантскую свалку, заполненную отходами, копившимися тысячелетия. Из трубопроводов, шахт и лотков на стенах и потолке лился непрерывный поток перемешанных отходов, обрезков, отбросов. Она пробиралась сквозь груду каких‑то штуковин, похожих на игрушечную сантехнику, скользила на горах миниатюрных ванн, биде, ломающихся и трескающихся под ногами.
«Ты уверена, что мы таким образом собьем их со следа?»
«Абсолютно. Теперь сверни направо. Уже недалеко. Вот так».
Гадфий продолжала идти вперед, минуя груду гниющей скорлупы бабиловых плодов. Она услышала хруст и удары слева от нее, там, где она была бы сейчас, не прикажи ей крипт‑«я» свернуть направо. Она оглядела горы мусора.
«Я уверена, мы могли бы перерабатывать больше».
«Думаю, все это в конечном счете и будет переработано. Это уже случилось бы, если бы не Вторжение».
У дальней стены беззвучно вспыхнул яркий желтый огонь, который медленно упал багровой дугой на приподнятый пол хранилища, цвет дуги по мере падения изменялся с желтого на оранжевый и красный. Оттуда донеслось шипение, а потом далекий грохот: что‑то ударилось о поверхность.
«Красиво».
«Плавильня».
«Я так и думала. Как продвигается твое расследование? Нашла что‑нибудь интересное?»
«Госкил была агентом службы безопасности».
«Правда? А я всегда считала, что это Расфлин. – Гадфий покачала головой. Никогда не знаешь наперед. – Что еще?» спросила она.
«Я все еще не знаю, кто предал группу, но все уже задержаны, кроме Клисиейр».
– Клиспейр? – вслух произнесла Гадфий и остановилась.
«Прошу тебя, не останавливайся, здесь бункер с отработанными кераметаллическими деталями, он сейчас будет разгружен на то место, где ты остановилась».
Гадфий двинулась дальше.
«Но ты не думаешь, что это была Клиспейр».
«Не знаю. Она должна уйти в отпуск через два дня. Возможно, они ждут, когда она придет к ним. Обсерватория в Долине Скользящих Камней все еще отрезана от обычных коммуникаций, поэтому она не могла узнать о других».
«Если это она, то, может, и послание из крепость‑башни – это трюк службы безопасности, просто подставка?»
«Возможно, хотя я в этом и сомневаюсь».
Гадфий некоторое время шла по ровной поверхности давно засохших помоев. Свистящий шум наверху и за спиной, завершившийся звуком падения, сотряс пыльную поверхность.
«Во Дворце ходят слухи, – сообщило ей крипт‑"я", – что мы с Часовней скоро заключим соглашение».
«Это довольно неожиданно».
«Судя по всему, у армии предположительно был какой‑то план победы, из которого ничего не вышло. Теперь у нас нет выбора – только вырабатывать условия… Ага».
«Что?»
«Служба безопасности. Они считают, что поймали асуру».
«Что?» – переспросила Гадфий и снова остановилась. Она почувствовала, как отчаяние переполняет ее.
«Не останавливайся. Возможно, они ошибаются».
«Но… так быстро! Неужели все безнадежно?»
«… Нет. Однако я, возможно, поменяю план наших действий».
«А что это за план? Я благодарна тебе за то, что ты помогла мне выбраться из Дворца, но я хочу знать, куда ты меня ведешь кроме территории для содержания преступников».
«Прямо и вверх отсюда, но сначала, как я теперь думаю, вниз».
«Вниз?» 
«Вниз».

Аккуратно сложенная форма была выстирана, но не залатана. На ней еще оставалось несколько дыр и разрывов. На вершине этой кипы одежды лежали пара армейских ботинок, ремень, какое‑то сложное снаряжение, противогаз и фуражка. Все это легко держала огромная белая мохнатая лапа, с каждой стороны немного высовывались черные когти, охватывающие эту жалкую кучку вещей.
Химерик белого медведя сидел с одной стороны длинного стола в зале комитета. Дворцовый чиновник, официально ответственный за проведение встречи, сидел на другом конце стола на сиденье перед пустым троном. Адиджин решил удалиться, узнав, что прибыло в дипломатическом багаже. У членов Консистории тоже нашлись срочные дела, хотя, как и король, большинство из них, вероятно, смотрели на происходящее чужими глазами, о чем было известно представителям Часовни.
Глава делегации инженеров положил кипу одежды на стол. Адиджин скучал, лежа в одиночестве в постели и наблюдал за тем, как развиваются события, глазами своего чиновника. Потом он переключился на одну из верхних камер.
Приглядевшись, король увидел маленькие круглые отверстия в сером материале формы и отвечающие им кратеры на сильно поношенных, изъеденных кислотой ботинках. Он попробовал испытать что‑то вроде потрясения при виде этой армейской амуниции, но он не был столь внимателен, когда пребывал в голове (он не сразу вспомнил имя) рядового Юриса Тенблена.
Один из ботинок свалился с кипы на полированную столешницу.
– Ваш план провалился, – прогремел эмиссар, ставя ботинок обратно своей огромной лапой.
Он оглядел других членов своей делегации, которые улыбались и тихонько посмеивались ему в ответ. Делегация Дворца сидела молча, хотя кое‑кто неловко зашевелился, пристально вглядываясь в поверхность стола.
– Мы приняли и другие меры предосторожности, – громко сказал эмиссар; видно было, что каждое слово белый медведь произносит с удовольствием. – Но мы будем вести весьма тщательное и непрерывное наблюдение за потолком над Часовней, и у нас есть не только чувствительнейшие датчики, направленные на определенные участки, но и различные ракеты…
Адиджин выругался. Он питал надежду, что предатели из Часовни не поймут, что за тело свалилось на них. Он думал, может быть, они решат, что человек свалился с дельтаплана или какого‑нибудь аппарата, который может висеть под потолком. Но похоже, они поняли, что к чему.
– И должен сказать, – нравоучительным тоном сказал белый медведь, усаживаясь на свое место, – что, хотя мы и считали себя привычными к бесконечной наглости наших противников, мы были крайне потрясены и разочарованы, когда поняли, до каких безответственных и бессмысленных низостей готовы опуститься или, лучше сказать, как далеко готовы зайти, – эмиссар, обнажив в улыбке зубы, прошелся взглядом по своей одобрительно кивавшей ему команде, – наши прежде недооцененные враги в своих все более отчаянных, по понятным причинам, попытках добиться победы в этом возмутительно ведущемся, совершенно плачевном и – с нашей стороны – абсолютно неспровоцированном споре.
Адиджин на этом месте выключился. Волосатый белый мерзавец выжмет из ситуации все, что можно, и, несомненно, будет растягивать удовольствие.
Он проверил отображение кабинета его частного секретаря. Приема ждали несколько человек. Он выбрал члена Консистории с особыми полномочиями по безопасности.

Гадфий миновала склад. Лестничный пролет, вделанный в стену, вывел ее к двери и шахте лифта с винтовой лестницей внутри. Сверху появился лифт, остановился, двери открылись. Гадфий, наклонившись, прошла под перилами в лифт. Она надеялась, что ее другое «я» шутило, когда вело речь о спуске, но лифт тронулся и пошел вниз, доставляя ее на уровень ниже цокольного, глубоко в земле под крепостью.
«Должна тебя предупредить, что здесь могут встретиться всякие неожиданности».
«Например?»
«Например, люди, о появлении которых я тебя не могу предостеречь».
«Ты имеешь в виду преступников».
«Ну, это звучит слишком презрительно».
«Посмотрим».
«Нет, давай все же надеяться, что не посмотрим».
«Ты права. Будем надеяться, что не посмотрим».
«Я собираюсь выключить свет».
«Зачем?» – сказала Гадфий, когда в лифте стало темно.
«Пусть твои глаза привыкнут».
– Что ж, я всегда любила темноту, – прошептала сама себе Гадфий.
«Я знаю. Извини».
Скорость лифта упала, наконец он остановился, дверь открылась, и Гадфий вышла в темноту, почти полную. Вдалеке слышался звук текущей воды. Она пошла осторожно вперед, выставив перед собой руки, и ноги ее тут же оказались в воде. Ей казалось, что перед ней широкий туннель.
«Здесь нужно налево. Стой! Пощупай правой ногой – что впереди».
«Там яма. Спасибо».
«Теперь налево. Так, две ступеньки влево и прямо».
«Минутку. Здесь есть камеры наблюдения?»
«Нет, здесь нет».
«Значит, ты смотришь моими глазами…»
«И прогоняю через программу обработки изображений. Поэтому я и вижу лучше, чем ты своими глазами».
Гадфий покачала головой.
«Я могу тебе чем‑нибудь помочь, кроме как держать глаза открытыми?»
«Оглядывайся побольше. В особенности на пол смотри. Ага, вот и дверь. Поверни направо. Две ступеньки. Правая рука. Чувствуешь?»
«Да».
«Осторожнее. Это вертикальная шахта. Там есть лестница. Спускайся и располагайся там. Спускаться придется довольно долго».
Гадфий застонала.

Город в Часовне четвертого этажа имел форму великолепной люстры, которая была откреплена и опущена с потолка в центре апсиды над тем, что в настоящей часовне было бы алтарем. Он стоял на отвесном, высотой в три сотни метров плато, занимавшем место алтаря, и поднимался концентрическими кругами сверкающих, блестящих шпилей к остроконечному шпицу центральной башни. Образованный металлическим каркасом, одетым в квадратные километры стекла со вставками полированного камня, он выходил на экстравагантно украшенную многоколонную часть Часовни, пол которой был покрыт лесом. На протяжении многих поколений дворец был традиционной летней резиденцией монархов.
Юрис Тенблен, продолжая сипло кричать, упал на крутую часть высокого шпиля во втором круге города. Ударившись, он был отброшен к стене противоположного шпиля, которая еще раз отбросила его, и он, не теряя скорости падения, рухнул на клумбу выстланного плиткой дворика. В земле возникла неглубокая, элиптической формы яма, его подбросило в третий раз, и он, разбросав вокруг, словно нежную шрапнель, бутоны цветов, с глухим ударом приземлился среди уличных столиков кафе.
Большая часть стремительного спуска Тенблена и все этапы его последнего отрезка были засняты автоматическими камерами на башне седьмого уровня.
Ко времени прибытия врача Тенблен был необратимо мертв уже несколько минут, по скользящий характер двух первых его касаний о башню и стену, а также относительно мягкий третий удар о клумбу означали, что у бдительных мятежных криптографов было время отследить и допросить его биоинструментарий. Армия, разумеется, усовершенствовала имплант‑системы своих солдат, но те все же реагировали медленно (и, как было известно, становились неэффективными, если солдат получал несколько ранений, каждое из которых в отдельности не было смертельным), и повстанческая армия получила записи того, что поначалу показалось кошмаром умирающего человека, но позднее было определено как отражение реальности – точное, пусть и жуткое. К тому же эти записи являлись разведданными первостепенной важности.

В глубине, ниже цокольного уровня крепости, в крохотном углублении в стене углубления побольше в стене огромного арочного туннеля, отходящего от еще более громадного туннеля, спала Гадфий, смертельно уставшая от своего побега и последовавших за этим странствий – горизонтальных и вертикальных.
Разбудил ее собственный голос, зазвучавший в ее голове, скрипучий и прерывистый:
«… снись, слышишь?… Это… дфий!..»
Она открыла глаза. Ее окатила волна зловонного дыхания. Она посмотрела перед собой и на покрытом пылью полу в сером полусвете увидела нечто похожее на два волосатых ствола дерева, между которыми болталось что‑то вроде змеи, покрытой шерстью.
Она медленно подняла взгляд. Стволы соединялись наверху, раздутое волосатое тело переходило в клыкастую и, похоже, безглазую голову – шире, чем туловище Гадфий. На макушке куполообразной головы помещалась еще одна голова, бледная, безволосая и получеловеческая. Эта голова смотрела на Гадфий. Над ней раскачивалась в стороны еще одна, с крохотными внимательными глазами и толстым изогнутым клювом; эта последняя сидела на длинной, чешуйчатой, змееподобной шее.
Внимание Гадфий привлекло множественное фырканье и глубокое, сотрясающее грудь дыхание, и тогда ей стало ясно, что необыкновенное существо перед ней было одним из многих, стоящих неровным полукругом перед нишей, где она нашла убежище. Одно из животных топнуло ногой. Гадфий почувствовала, как земля сотряслась.
Она смотрела на это сборище. Она думала, что вот‑вот потеряет сознание, но этого не случилось.

Адиджин, качая головой, подошел к окну своего частного кабинета.
– Вы хотите сказать, что нам, возможно, придется отдать этим чертовым инженерам в Часовне то, что они хотят?
– Похоже, у нас нет выбора, – сказал Онкатерий. Он сидел, закинув ногу на ногу, и одной заботливой рукой разглаживал штанину. – Кажется, даже те, кто вначале горой стоял за войну, теперь признают, что выиграть ее невозможно.
Адиджин при этих словах сморщил нос, но наживку не заглотил.
– Времени не остается, – спокойным голосом сказал Онкатерий. – Вторжение приближается, и, видимо, поэтому и нам следует приблизиться к нашим, как бы это сказать… братьям инженерам в Часовне. Нам нужен доступ, который, судя по их словам, у них есть…
– Вот именно, судя по их словам, – сказал король, глядя из окна вниз в глубины Большого зала. Реки, дороги и железнодорожные пути пересекали местность внизу в восходящем порядке, все прямые.
– Скажем лучше, они делают вид, что он у них есть, – невозмутимо продолжил Онкатерий. – По всей видимости, у них нет доступа к важным системам в криптосфере, а потому мирное разрешение спора, видимо, является наилучшим выходом для всех заинтересованных сторон.
– Мирное разрешение спора, по которому эти ублюдки получат слишком много преимуществ. – Адиджин сплюнул.
– Я полагаю, его величество знает мое отношение к идее развязать конфликт с инженерами.
– Да, – сказал король, закатывая глаза и поворачиваясь. – Насколько помнится, вы высказывали это свое отношение столько раз, что мне и помнить об этом противно, а нужно было высказаться, когда это могло что‑то изменить: в самом начале.
Адиджин стоял за внушительно тяжелым, изукрашенным вращающимся креслом на дальнем конце его еще более внушительного, тяжелого и изукрашенного стола.
Онкатерий выглядел уязвленным.
– Прошу прощения, но ваше величество не отдает мне должного. Можно поднять протоколы – я не сомневаюсь, в них зафиксировано, что я не раз…
– Оставим это, – сказал король, поворачивая кресло и тяжело усаживаясь в его обволакивающую нишу.
– Если нужно пойти на компромисс, то мы пойдем на него. Мы можем обсудить это решение на заседании Консистории сегодня вечером, если делегация Часовни к тому времени подготовит ответ. – Король печально улыбнулся. – Но по крайней мере, мы не будем делать никаких уступок озабоченному межклановому сброду ученых и математиков.
Онкатерий холодно улыбнулся.
– Я принимаю похвалу вашего величества в адрес службы безопасности.
Адиджин сузил глаза.
– Гадфий все еще на свободе?
Онкатерий вздохнул.
– Пока еще. Она старушка и ученый, ей просто повезло, и…
– Разве мы не могли попытаться арестовать ее? Какой был смысл ее убивать?
– Получив подтверждение существования заговора, – сказал Онкатерий, словно произнося заученную речь, – и имея санкцию на его подавление, мы пришли к выводу, что именно от нее можно ждать самых серьезных неприятностей. Требовались быстрые действия. Наш оперативник с учетом обстоятельств предпринял необходимые шаги. Я уверен, ваше величество понимает, что убийство обычно считается куда как более простым действием, чем арест. – Онкатерий удостоил короля едва заметной улыбки. – С учетом того, что попытка нашего агента просто убить главного ученого Гадфий привела к трем смертям, остается лишь радоваться, что мы не предпринимали действий по ее аресту.
– С учетом того, насколько профессионально ваши люди осуществляли эту операцию, я не сомневаюсь, что вы правы, – сказал король. Он получил удовольствие от того, как искривилось при этих словах лицо собеседника. – Еще что‑нибудь?
– Ваше величество уже проинформировано о поимке асуры?
– Задержана для допроса, – сказал Адиджин, махнув рукой. – Дело движется?
– Мы не прибегаем к радикальным мерам. Однако полагаю, что мне придется допросить ее самому, – ровным голосом произнес Онкатерий.
– А что с этим мальчишкой, ходоком, которого подозревали в крипт‑хакерстве? Ему что, тоже удалось уйти?
Онкатерий улыбнулся.
– Разбираемся.

3

Сессин стоял на сыпучей дюне посреди пустыни, глядя в направлении высокой серой башни в конце полуострова, отрезанного от песков высокой черной стеной. Внутри стены у подножия башни был сад в виде зеленого треугольника. За стеной, с обеих сторон, катило свои волны море, похожее на складчатую бронзу, в которой отражался свет красно‑оранжевой сети, горящей в небе. Он отвернулся на мгновение, пытаясь удалить изображение с небес, но оно не хотело исчезать.
Тот же самый свет окрашивал утесы сзади в розоватый оттенок, рябь волнами бежала по песку под его подошвами. В воздухе висел запах соли.
Он почувствовал что‑то такое, чего давно уже не чувствовал, и не сразу признался себе, что это чувство – страх. Он пожал плечами, закинул рюкзак себе на плечо и продолжил путь в направлении башни вдалеке, оставляя глубокие нечеткие следы в мелком, как тальк, песке. В воздухе висело нечеткое, прозрачное облако сопровождавшей его ныли.
Шел десять тысяч двести седьмой день времени его пребывания в крипте. Он был здесь уже почти двадцать восемь лет. За пределами крипта, в другом мире, прошло чуть больше дня.

Стена была обсидиановая, местами выщербленная, а местами все еще отполированная до блеска. Она уходила в песок, как черный нож длиной в километр и высотой не меньше пятидесяти метров. Он стоял молча, глядя на почти плоский утес, потом побрел к ближайшему берегу. Стена вдавалась в море метров на сто. Он повернулся на каблуках и пошел в другую сторону.
Там было то же самое. Он присел на бережку и попробовал воду, когда накатила и разбилась о песок волна с пенистым буруном. Вода была теплая. Что ж, придется ему пуститься вплавь. Он решил, что ему это по силам.
Он начал раздеваться.

Он не придавал особого значения своему географическому положению в крипте, хотя крипт приблизительно соответствовал структуре базового уровня. Он полагал, что забрел куда‑то в Южную или Северную Америку, когда встретил женщину с тонзурой с ее тщательно закодированным посланием. Это произошло, насколько он мог сообразить, в точке, приблизительно соответствующей североамериканскому Среднему Западу, Айове или Небраске. После этого дорога вела его по Канаде, Гренландии, Исландии, Британии, Европе и, через Малую Азию, в Аравию.
Пересекать моря было самым опасным в его путешествии. Не важно, были эти переходы представлены подобием моста или туннеля – в узких местах всегда скапливалось много путников, а такое собрание потенциальных жертв чаще всего вызывало нарушение экологического баланса этого уровня в пользу хищников. Несколько раз ему пришлось воспользоваться мечом, а противники – иногда – пытались победить его с помощью других уровней крипта: они воображали его в ситуациях, в которых, по их мнению, его можно было легче победить и поглотить.
Однако он обнаружил, что без особого труда брал верх в таких ситуациях. Выяснилось, что многое зависит от твоего интеллекта: общая гибкость и сообразительность, а также обширные знания (если только эти качества сочетались с изрядной долей безжалостности) – вот и все, что требовалось для успешных действий в таких вымышленных реальностях.
Он проходил по широким мостам и по громадным туннелям протяженностью в сотни километров, перемещался в пространствах, образованных огромными петлями информационных хайвеев, шел, пребывая в неком подобии транса, а когда движение было вынужденным и он не мог позволить себе сна, он представлял себя молекулой воды, оказавшейся на резьбе какого‑нибудь архимедова винта, волной, несомой частицей света в подводном кабеле, песчинкой, влекомой темными пузырями глубинного потока, воды которого бегут под знойным небом пустыни.
Он стал вплавь огибать стену. Сначала он пытался удержать рюкзак у себя на голове, но когда море слишком уж разволновалось, принялся толкать его перед собой.
Волны дыбились, ветер крепчал, и он понял, что его уносит от берега и от стены. Он продолжал плыть, напрягая все свои силы, но, глотнув несколько раз воды и погрузившись под воду, он в конце концов был вынужден уступить свой тяжелый, напитавшийся водой рюкзак и все его содержимое морю. Рюкзак быстро пошел на дно. Из последних сил греб он к берегу, мелькавшему за одетой бурунами волн чернотой стены.

Только сновидения тревожили его на пути к этому месту, они и теперь продолжали докучать ему своими образами медленных затмений и смерти звезд, сверкающими над батальными сценами.
По мере его приближения к тому, что, как он полагал и надеялся, было целью его путешествия, сновидения стали изменяться, и вместо всеисторических образов Вторжения на него накатывало то, что казалось предчувствием последствий этого катаклизма.
Он видел ночное небо, совершенно черное, если не считать луны, светившей в половину обычной яркости. Он видел безоблачный день, который тем не менее был сумрачным, и в этой потухшей ясности продолжало светить солнце, высокое и полное, но в то же время тускловато‑оранжевое, а не огненно‑желто‑белое. На это солнце можно было смотреть незащищенным взглядом, не испытывая неудобства.
Он в своих снах видел, как изменяется погода и умирают растения, а потом и люди.
Благодаря местоположению Серефы в ней не было четырех времен года с чередованием жаркого сухого и жаркого влажного сезонов. Внешние воздействия погоды смягчались высотой сооружения, а также продуманно измененной географией ландшафта вокруг него, но он помнил весну, а потом и лето, пришедшие в Сиэтл и Куйбышев в тот год, когда он вышел из базовой реальности, и в его снах то лето продолжалось не так долго, как предшествующее, а потому зима наступила раньше. В Южном полушарии то же самое воспроизводилось с большей очевидностью.
Следующая зима затягивалась на всю весну и наконец разрожалась летом ничуть не теплее осени, в которую оно быстро переходило. А после этого естественным образом наступала зима, зима с тусклым ликом солнца, висевшего высоко в небе, или зима внутри зимы, когда солнце едва поднималось над горизонтом.
Объем пакового льда постоянно возрастал, вечная мерзлота опоясывала землю, посылая ледяные жилы сквозь почву, еще недавно находившуюся в умеренном поясе. Воздушные и океанические потоки изменились, когда замерзли реки и озера, а сердца континентов и верхние уровни океана охладели.
Флора стала умирать, создавая новые пустыни, в которых растительность, привыкшая к обильным жаре и свету, засохла, а растения, лучше приспособленные к холодным условиям, обжить эти места еще не успели, потому что сами пали под внезапным неумолимым натиском снега и льда.
Животные всех видов оказались сосредоточены на все уменьшающемся пространстве вокруг экватора, и борьба за выживание там стала невиданно свирепой. Жизнь в океанских водах, даже относительно теплых, постепенно утратила свое разнообразие, по мере того как белые ставни замерзающих морей медленно смыкались вокруг несущих ледяную шугу волн, а слабые потоки солнечного света, дававшие энергию начальному звену пищевой цепочки, почти сошли на нет.
Словно издевательская компенсация за сокрытое солнце, по ночам в небесах бушевали сильнейшие световые штормы, сверкавшие, как полярные сияния, холодные и бескрайние, безжизненные и студеные.
Но в этих сновидениях он продолжал видеть и людей, сидевших на корточках вокруг костров, пробирающихся сквозь метели со своими пожитками, находящих приют в шахтах и туннелях по мере того, как растут снежные сугробы и надвигаются ледники, а у экваториальных берегов громоздятся айсберги и паковый лед распространяется от обоих полюсов, точно кристаллы в неком усыхающем растворе.
Пи огненные пики, ни двигатели, основанные на более совершенной энергии, не поднимали беженцев в космическое пространство, но, невзирая на все трупы, брошенные на обочинах дорог, несмотря на всех мужчин, женщин и детей, оставленных умирать или замерзать в машинах, вагонах, домах, деревнях, городках и городах, люди еще оставались на земле, хотя и отступали, создавали запасы, закапывались в землю, запечатывая себя в ее глубинах.
Бывшая крепость Серефа медленно падала, сдаваясь нагромождению мегатонн льда, пока не осталась одна только крепость‑башня – кренящийся надгробный памятник человеческой гордыне. Потом ледники стали сползать с гор на юг и на север и стерли даже башню с поверхности Земли; единственное, что еще раз напомнило миру о крепость‑башне, было непродолжительное вулканическое извержение – выброс термоядерной энергии, порожденный окончательным падением башни.
Вот так человечество уступило поверхность Земли льду, ветру и снегу, а само, униженное и нищее, укрылось в каменном чреве планеты и наконец уподобилось паразитам в холодеющей шкуре некоего огромного животного.
С собой человечество унесло все знания о Вселенной, все воспоминания о своих прежних достижениях и всю закодированную информацию, определяющую животных и растения, выживших, невзирая на все злоключения времени, невзирая на эволюцию и (в особенности) на давление прежде безжалостного рода человеческого.
Эти зарытые в землю цитадели стали маленькими мирками беженцев и породили еще более мелкие сообщества, когда новые машины взяли на себя работу по поддержанию уровней крипта, пока постепенно все большая и большая часть того, что во всех смыслах было человечеством, не перешла жить не просто в рукотворный мир туннелей, пещер и шахт, но в мир реальностей, созданных компьютерами.
Потом Солнце стало разбухать. Земля сбросила с себя мумифицирующий ледяной кокон, быстро прошла короткий лихорадочный период весны, полной водных потоков и штормов, а потом завернулась в растущую тучу, набухшую проливным дождем. Атмосфера сгущалась, росли жара и давление, а между кипящих туч гуляли молнии. Океаны съежились. Распухшая громада невидимого Солнца поставляла энергию в углубляющийся котел с газами вокруг планеты, преобразуя его в гигантскую колбу, где происходят химические реакции, и осаждая множество едких агентов на голую, окутанную нарами поверхность Земли.
Земля превратилась в то, чем когда‑то была Венера, Венера стала напоминать Меркурий, а Меркурий взорвался, растекся и распался на части, превратившись в кольцо расплавленной лавы, помчавшейся по спирали к поверхности Солнца, сквозь багровую темноту.
Но то, что осталось от человечества, не сдавалось, оно отступило дальше от открытой топки поверхности и в конце концов оказалось в ловушке между тем, что происходило наверху, и жаром от жидкого ядра планеты. Именно тогда люди прекратили борьбу за сохранение в макрочеловеческой форме, полностью перешли в виртуальную среду и обратились к переводу своего древнего биохимического наследства в цифровую форму, надеясь, что когда‑нибудь на лице Земли вновь появится хрупкая оболочка воды и минералов.
Отныне время потекло для человечества медленно, хотя раньше мчалось стремительно. Фотосфера Солнца продолжала расширяться, она поглотила Венеру, а вскоре настала и очередь Земли. Остатки человечества на Земле погибли разом в смятой сердцевине, когда вышли из строя ее охлаждающие системы, а что до незаконченного спасательного космического корабля, который они пытались соорудить, то он расплавился еще раньше, превратившись в никчемную гору металла.
… Он страдал вместе с каждым ребенком, брошенным в снегу, с каждым стариком или старухой, оставленными под грудой промерзшего тряпья и настолько изможденными, что и дрожать от холода уже не могли, страдал со всеми людьми, унесенными ревущими огненными ветрами, с каждым сознанием (упорядоченная информация о котором свелась к бессмысленному набору данных), уничтоженным все более и более мощным жаром.
И он пробуждался после таких снов, спрашивая себя иногда: неужели все, что показывают ему, может и в самом деле быть правдой? А иногда он просыпался, будучи настолько убежден в реальности случившегося, что проникался верой: увиденное им является неизбежным будущим, а не просто вероятностью, предположением или предупреждением.

На берег он выбрался в сумерках и упал на золотой песок; ароматы роскошных садов ласкали его обнаженную кожу, а тело сотрясалось и корчилось от чрезмерного напряжения.
Тяжело дыша, он смотрел перед собой, волны омывали его ноги. Потом он с трудом поднялся и побрел по ровному участку берега к низкой белой каменной стене, отделяющей прибрежную полосу от садов. Вверх вели ступеньки. Он постоял, потом, немного дрожа, сел на каменные перила и стал смотреть.
В ветвях поросших мохом деревьев летали птицы, струи фонтанов журчали в прохладных бассейнах, поросшие травой лужайки пересекались тропинками, а яркие цветы на клумбах раскрывали бутоны навстречу неторопливому жужжанию насекомых, собирающих поздний нектар.
Серая башня в центре сада казалась темной и заброшенной на фоне насыщенных синеватых тонов неба.
Дыхание у него восстановилось, а когда дрожь снова охватила его, он принял разумное решение – направился к башне.

Он вышел из тени, образованной кронами деревьев.
Темно‑серая поверхность башни имела грубовато‑ровную текстуру яичной скорлупы. Она стояла на порфировом с прожилками фундаменте и была окружена неглубоким рвом, где плавали лилии. Через ров был переброшен узорчатый деревянный мостик, выкрашенный красным.
Он увидел, как что‑то загорелось в небесах у вершины башни, а потом к нему стал спускаться ангел. Он громко рассмеялся.

4

Йа устал кричать. А ищо больши миня даставало то‑што миня малотит па галаве маска каторая свалилась у миня с лица. Ана фсе ищо была прикреплена к ваздушнаму балону у миня на спине и висела у миня за шеей и калотила па затылку.
Йа заважу руку за спину и срываю маску с балоном.
В ушах у миня хлоп хлоп хлоп. Воздух абтикаит миня с такой силай что и смысла кричать пачти нет. Здесь пачти полнастыо тимно. У миня смутнае ащущение што стены нисутся мима миня а йесли изагнуться то йа магу взглянуть вверх и увидить в чернате смутнае питно темнасерава цвета.
Внизу сплашная черната.
Йа пытаюсь закриптаватца, но ничиво не палучаитца. Не знаю толи эта патамушта йа двигаюсь слишкам быстра или патамушта шахта экраниравана или патамушта йа слишкам напуган и ни магу толкам сасридаточитца. Йа снова начинаю кричать, патом прикращаю и хватаю ртом воздух.
Йа бы уже давно абасрался в штаны, вот только йел слишкам давно, а патаму и ни магу.
Воздух здесь халодный хатя и ни лидяной но йа дражу. Спустя какоито время йа принимаю форму ниустойчивай буквы X – йа видил што так делают парашутисты в свабоднам палети. Йа устремляюсь к адной стине патом маниврирую штобы атайти в другую сторану. Мне ириходитца фсе время сглатывать иначи уши разарвутца. Йа пытаюсь саабразить на какой высате был и как долга придетца мне литеть до дна, йесли тока имена дно и астановит мае падение. Йа нанимаю что между мной и дном можит аказатца что‑нибуть ище и йа в любой мамент магу врезатца в эта и патаму йа снова ничинаю кричать.
Спустя какоито время йа замалкаю. Па лицу у миня струятца слезы, но эта ни патамушта йа плачу проста их из глаз выдавливаит свирепый ветир.
Йа ищо ни разу ни умирал. Йа ни знаю што эта такое. Ат других людей йа слышал аб этам и патом йа бывал в мазгах редек, каторыи умерли и знаю аб их впичатлениях но они гаварят што у каждава эта праисходит паразнаму и йа ни знаю как эта будит у миня. Йа надеялся ищо какоито время слава богу ни знать этава но вот вам пажаласта.
Йа начинаю спрашивать сибя станут ли миня ваапще возвращать к жизни. Черт вазьми! Што йесли йа папал в такую периделку што они проста ришат избавитца ат маей идентификационай карты в крипти? Што йесли ани перихватят май придсмертные мысли и проста дапросят миня или ваашце ни станут миня спасать?
Мне становитца нихарашо.
Реф вакрук ни стихаит. В глазах стала суха и жет. Уши балят.
Черт йа ни хачу умирать.
Ни магу поверить што эта длитца так долга. Мне кажитца што йа нахажусь в крипт‑времени. Мне приходит в голаву што можит так ано и йесть можит быть йа закриптавался сам таво ни зная. Но эта нивазможна. Йа йавна ни в крипти. Йа здесь падаю па этай шахти черт бы ие драл. Йа снова пытаюсь закриптаватца.
Палучаитца. Йа на уравне втарова падвала, а тачнее на уравни моря.
Какая жи длина у этай праклятай шахты? Йа пиримищаюсь в крипт. Пакрайний мери смагу избижать мамента удара. Май импланты пиринисут миля назат кагда йа умру такшта двух миня ни будит, по пакрайний мери… 100й падаждика минуту.
Судя па местнаму инструминтарию йа па ирежниму нахажусь на том жи уравни. Крипт щитаит што йа нипадвижен. Што эта тут такое праисходит?
Йа правиряю 2 раза, 3 раза, 4 раза. Фсе верна криптасфера считаит што йа астанавился. У миня праисходит штота вроди умствинай атрышки а потом йа вазвращаюсь назат.
/Воздух папрежниму войт у миня в ушах. Тут фсе ищо чирната, но имея тирмавизор йа магу различать стены са фсех старой. Ани канешна выглядят нимнога иначи впичатление такое што ани уже ни нисутца. Йа сматрю внис.
Нивижу ничиво кроме чернаты но тииерь мне кажитца што звук нимнога другой; реф стал дажи сил нее.
И вдрук пафеюду загаритца свет и аслипляит миня.
Йа закрываю глаза. Йа думаю. Черт йа ничево ни пачуствавал. Йа типер умер и эта длиный тунель со светам ф канце иво видит каждый и йа наверна уже ударился аб дно вот тока ни заметил этава.
Но рев в ушах прадалжаитца и ветир папрежниму бьет мне в лицо. Йа снова аткрываю глаза.
Пряма перида мной штота вроди васьмиуголнай сетки ис провалаки митала или чивота такова а в нескаких метрах за ришоткай фсе эти агромныи праиелиры, 7 штук и фсе ани крутятца и ривут и пасылают на миня патоки воздуха.
Йа сматрю ф сторону.
В стине на адном уровне самной йа вижу дверь и парочку птиц давольна злавещива вида с чишуйчатыми шеями сидят рядам и смотрят на миня. Глаза как бусинки, а перья тапорщатца на витру.
Йа ни знаю што мне делать дальши. И патаму йа машу им.

Вот так мы и дабирались прежди до нашива дома, гаварит мне адна ис птиц.
Йа иду па широкаму йарка асвищенаму тунелю. Два барадача‑йагнятника двигаютца в ногу са мной типа паря в воздухи с двух старой ат миня их крылья слихка трипещут – йа дажи ни знал што ани так умеют.
Йа иду нимнога враскаряку патамушта йа думаю што все жи нимнога паднасрал сибе ф штаны но ани кажитца ни заминают или слишкам вежливы.
Вы хатите сказать што вас зокидывало на верх винтилятарами? гаварю йа патихоньку надергивая штаны у сибя на заднице.
Точна, гаварит птица (йей приходитца перикрикивать шум сваих крыльеф).
Так пачиму жи вы ушли? кричу йа. И кто там навирху сталкнул миня внис?
Мы ушли патамушта там стала небизапасна а мы были нужны здесь, арет птица. А вот кто сталкнул тибя в шахту так йа думаю эта был какойнибуть гасударственый чиновник.
Что агент службы бизапаснасти, да? Но?…
Прашу тибя ни спрашивай больши йа сказать ни магу. Можит наш камандир сможит атветить на какой‑либа твой другой вапрос. Слушай ты ни протиф йесли бигом?
Бигом? гаварю йа. Ашто за нами ктота гонитца? Йа сматрю назат ажидая увидить там агентов бизапаснасти приследующих нас но там нет ничиво кроми длинава асвищенава тунеля тиряющивася вдалике.
Нет проста эта скорость перидвижения нас жутка выматываит.
Извини, гаварю йа и перихажу на бек. Маей беднай заднице эта йавна ни на пользу, но зато барадачи‑йагнятники щастливы бьют крыльями рядам са мной.
Вот так йа и папал в штап барадачей‑йагнятникоф – задыхаясь как сумашетший и са штанами в гавне.

Главный барадач‑йагнятник агромная сильная птица вышы миня кагда сидит а размах крыльеф больши маиво роста. И он сафсем ни старый, он в расцвети лет у ниво черные с белым халеные перья кокти как стальныи голая шея выглядит нималадой и яркай а глаза черные как смоль. Йа ни знаю йесть ли у ниво имя нас толкам друк другу ни придставили.
Он сидит на насести а йа на палу. Комната имеит форму варонки а шырокая кругавая крыша вглядит как галубое неба с малинькими нушыстыми аблачками. Тут йесть ищо сполдюжины или окало таво других барадачей‑йагнятникоф сидящих здесь и там.
Ты для некатарых людей был хужи чумы, гаспадин Баскул, гаварит эта балыная птица глядя на миня и раскачиваясь ис стараны ф сторону и вроди как пирибирая нагами на насести. Такая чума – ни атвяжышься.
Пакорнийше благадарю, гаварю йа.
Эта был ни камплимент! кричит птица взмахивая крыльями.
Йа сижу и маргаю (глаза у миня фсе ище жжет после таво дутья кагда йа падал). Што ты хочишь сказать? спрашиваю йа.
Впалне вазможна што мы уже выдали сибя, вклю‑чиф эти лифтавыи винтилятары штобы спасти тваю ни‑шасную шкуру! кричит птица.
Йа канечна жи прашу пращения но мне сказали што у тибя может быть инфармация о том где находитца мой друк.
Что? у птицы важака нидауменый вит. Кто?
Эта муравей. Ие завут Эргейтс.
Птица смотрит на миня. Ты ищишь муравья? каркаит он и вит у ниво удивленый.
Эта очинь нсабыкнавеный муравей. (Я прищюриваюсь.) И ие унес барадач‑йагнятник. 
Птица качаит галавой. Никто из наших этава ни делал, гаварит птица, тряся перьями.
Ниужели? гаварю йа.
Мы химерики, гаспадин Баскул. А этава… муравья наверна унес дикий барадач‑йагнятник.
И где жи ани могут быть? спрашиваю йа. (Черт йато уже думал што наканецта вышел на слет.)
Ани мертвы, гаварит птица важак.
Йа маргаю. Мертвы?
Гасударство приказало их убить фчера вечиром кагда поняло што мы протиф ниво. Бальшинство из них были заклеваны варонами химериками. Мы считаем што на самам дели ани хатели убить нас. Двое из наших были пойманы и уничтожины. фсе дикие барадачи‑йагнятники мертвы.
Айай, сказал йа. Божи мой, падумал йа.
Чтош, сказал йа, ты наверна ни знаишь гаварил ли ктонибуть из них ап…
Пагадика, гаварит важак махая мне крылом. Он на мгнавение закрывает глаза а патом аткрываит снова.
Он в упор смотрит на миня некаторае время а патом типа трисет галавой. Так вот, гаспадин Баскул, гаварит он. Как йа уже сказал ты праявил агромную настойчивость. И ты ни пабаялся рискавать сваей жизнью. Он снова топаит нагой. Есть коешто што ты можишь сделать.
Для чиво для каво?
Этава йа тибе ни магу сказать, маладой гаспадин. Лучше тибе не знать слишкам многа уш ты мне паверь. Но тут сичас праисходят важный вещи каторые влияют – павлияют – на фсех нас. Гасударство – те люди като‑рыи напали на наших друзей линифциф и пытались убить тибя – пытаютца коешто придатвратить. Ты паможишь нам сделать так штобы эта фсетаки праизашло?
Што праисходит? иадазрительна спрашиваю йа. Гаварят што из хаатичиских уравней крипта прислан эмисар каторый хочит инфициравать верхний уравни.
Бальшая птица нитериилива трисет крыльями. Эмисар, гаврит барадач‑йагнятник, заветна асура и он йавился ис тех абластей крипта каторый ни затронуты хаосом. У ниво йесть сретства для нашиво спасения аднака иво мисия над угрозай. Гасударство припятствуит эта‑му эмисару патамушта выпалнение иво мисии привидет (придпалажительна) к разрушению нынишней структуры власти. Гасударство канечна же использавало жупил хаоса штобы папытатца настроить других против асуры штобы никто этай асуре ни стал памагать. Но факт астаетца фактом асура наша идинственая надежда. Йесли ие мисия правалитца то фсем нам канец.
Йа чуть аттягиваю штаны ат задницы. Нужна было сначала папрасить у них памытца. Канешна йесли судить па таму што тут тваритца на налу то в этам абиталищи барадачей‑йагнятникоф врядли йесть ваная. Йа абдумываю тошто токашто услышал ат этава птичьева важака. Можит быть это фсе и правда тока йа думаю што он сказал мне ни фсю правду.
И што жи йа должин делать? спрашиваю йа.
У птицы важака йавна смущеный вит он чуть пахлопал крыльями. Эта апасна, гаварит он.
Йа аб этам типа дагадался, вежлива гаварю йа, чуствуя сибя сафсем взрослым. Пакорна благадарю. Ты што имееш в виду? спрашиваю йа.
Барадач‑йагнятник устримляит на миня сваи халодныи черный глаза. Нужна вирнутца наверх на кренасть‑башню, гаварит он. Тока на сей рас нада паднятца ищо вышы. (Он паочиреди топаит нагами и другии птицы делают тоже самае.) Гаразда вышы.
Ни нравитца мне эта. В горли у миня пирисохла.
Тут у вас туалет йесть? спрашиваю йа.

Пахоже эта триклятая крепасть‑башня пална всяких шахт. Мы находимся внизу адной из них. Ана больши той па каторая йа падал, гаразда больши. Эта шахта в нентри башни и ие диаметр впалне может быть равин киламетру. Очинь слабый свет падаит с… черт ни знаю аткуда. Но очинь далико уш этато точно.
Мы аказались здесь благадаря вайне, гаварит мне птица. Оби стороны щитают што кантралируют эта прастранство.
Ниужели?
Да. Фпалне вираятна што фскори ани придут к саглашению а патаму и таропятца паскарее разабратца с нынишней ситуацыей.
Птица важак с полудюжынай сваих таварищей сидит на чемта пахожем на намятые абгарелые астатки ракеты пачти ф серидине аснавания шахты. Вакрук сумерки и там литают другии барадачи‑йагнятники. Каминый пол шахты пахоже кагдата был ровным но типерь он весь ф сколах и выбаинах, пафсюду на нем валяют‑ца дитали разбитых машын. Тут йесть два ряда рельсоф каторыи видут ис той части шахты аткуда мы и пришли. Там йесть бальшая пищера в каторой штота вроди музея ракетных палетаф или чивото такова там пално фсяких таинственых штуковин фсякава абарудавания ржавых ракет и здаравеных сфирических цистерн тилископаф и радарных тарелак и спущеных сиребристых балоноф пахожих на выкинутый бальный наряды.
Йа сматрю пряма вверх. Йа и ни думал никагда што у миня можит кружитца галава йесли сматреть наверх.
Эта главная шахта, гаварит птица важак и астанавливаитца. Кагдата ана вила к звездам.
Йа снова наднимаю голаву – очинь можит быть. Галава у миня кружитца ат этай мысли и йа чуть ни надаю.
Виршина крепасть‑башни нидаступна ваапще уже никто ни знает кагда туда кто паднимался, гаварит мне барадач‑йагнятник. Туда многий пытались забратца бальшинство фтайне. Но фсе папытки были ниудачны. Он паднимаит адну ногу и смотрит вниз на астатки ракеты на каторай сидит. Ты жи видишь фсе эти абломки вакрук.
Да‑да вижу, гаварю йа. Штота там навирху сбрасы‑ваит их внис, так?
Нет. Но пахоже што в верхний части башни на вы‑сате окало 20 киламетраф имеитца бранированый канический наканечник сквось каторый никто ни можит пробитца.
Йа сматрю на все эти ракетный абломки. Власти абычна ни пазваляют литатильным апаратам действавать внутри замка патамушта баятца что сталкнавения могут аслабить структуру, йа уш ни гаварю а самих апаратах. Можна тока дагадыватца какии павреждения были нанисины там навирху фсеми этими абломками.
Ну такшта жы? гаварю йа.
У нас йесть паследний вакумный балон, гаварит барадач‑йагнятник.
Што?
Вакумный балон, павтаряит птица. Тихничиски эта очинь прочная нипраницаимая мимбрана в ней создано высокае разряжение и она аснащена надвисной системай.
Падвисной системам, гаварю йа.
+ у нас йесть койкакое высотнае дахательнае абарудавание.
Значит у вас ано йесть, да? гаварю йа. (И думаю, о‑о…)
Да гаспадин Баскул. Мы просим тибя паднятца на этам балони скока можна а патом ище фскарабкаться туда куда на балони ни паднятца.
А эта вазможна? А какой высате мы гаварим?
Канечна эта вазможна хатя и ни биз риска. Высата окала 20 киламетраф.
А ктонибуть ище паднимался так высако?
Да, паднимались.
А назат ани вирнулись?
Да, гаварит барадач‑йагнятник пириминаясь аиять с наги на нагу и слихка хлопая крыльями. В прошлам нескако икспидиций паднимались на такую высату.
И што жи йа должин там делать?
Ты палучишь с сабой пакет. Тибе нужно токо даставить иво.
Куда? Каму?
Ты сам увидишь кагда дабиресся. Больши сказать ни магу.
Йесли эта так важно то пачиму вы сами ни можите эта сделать? Спрашиваю йа абвадя взглядам других птиц.
Адин из нас папробавал, сказал важак. Мы думаим он умир. Другой сабирался придпринять ищо адну папытку перид тваим наявлением но в успехи мы самнивались. Бида ф том што мы ни можим литать и на палавини такой высаты и кагда на балони выше уже ни паднятца то наилутший спосап двигатца дальши проста карабкатца. Но мы ни созданы для этава. Ты – другое дела.
Йа абдумываю тошта он сказал.
В сущнасти задача нитрудная, гаварит важак, но биз этава мисия асуры абричина на правал. Но эта апасная придприятие. Йесли у тибя ни хватаит мужиства то ты можиш быть уверин што балыиинство людей чуствавало бы тоже самое. Можит быть с тваей стараны разумние фсиво была бы атказаться. Вить ты сафсем ищо мальчик.
Важак апускаит нимнога шею и смотрит на двух сваих ближайших таварищей.
Мы просим слишкам многава, с горичью в голасе гаварит он. Идем, и он раскрываит крылья словна сабираясь улитеть.
Йа с трудом глатаю слюну.
Йа эта сделаю, гаварю йа.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

1

В камере было темно. Ее донимали странные сны, и она проснулась на своей узкой кушетке, испуганная и встревоженная. Попыталась снова уснуть, но не смогла. Она лежала на спине, тщетно пытаясь вспомнить, что ей снилось. Открыла глаза, устремив их в темноту, а когда повернулась на бок, то увидела слабый свет на полу. Она уставилась на него. Это было что‑то вроде жемчужины, подсвеченной изнутри. Свет был такой слабый, что она видела его, только когда отводила глаза в сторону. Она потянулась рукой к нему. Он оказался холоден на ощупь. Он прилип к полу. Она почувствовала какое‑то движение внутри и поднялась с кушетки. Встала на колени и приложила глаз к крохотной сверкающей жемчужине.
Внутри она увидела снег и лед и какую‑то фигурку в мехах.
Без колебаний она отодрала жемчужину от пола. Та оказалась в ее пальцах холодной и влажной, как кусочек льда. Теперь крохотное отверстие в полу светилось ярко, сцена внизу стала четче. Ей захотелось проскользнуть туда сквозь отверстие, и она обнаружила, что становится меньше или камера и отверстие становятся больше, пока ей это наконец не удалось.

Она очнулась на замерзшем озере; бескрайняя ледяная гладь простиралась во все стороны до бледно‑серого горизонта. Сверху нависала белая туча.
Стоял лютый холод. На ней были меховая шапка, пальто по щиколотку, высокие сапоги, руки сцеплены в меховой муфте. Дыхание паром вырывалось изо рта.
Она увидела вдалеке черную точку. Точка росла и росла и наконец превратилась в человека, сидевшего за веслами в своего рода хлипком, невесомом ялике. Он не повернулся, чтобы взглянуть на нее, но прекратил грести; лодка по инерции продолжила свой путь и остановилась в нескольких шагах от нее. На мужчине был тонкий, облегающий целиковый костюм и тонкая шапочка. Он сидел, по‑прежнему не глядя на нее и тяжело дыша; улегшись грудью на когти‑весла, он переводил дыхание.
Она посмотрела на свои сапоги, которые превратились в коньки. Она заскользила по льду и остановилась точно перед ним.
Это был средних лет мужчина, но в хорошей форме – широкоплечий, коренастый. Точеное лицо выдавало склонность к худобе, волосы были густыми и черными. Он посмотрел на нее слегка удивленным взглядом.
– Вы еще кто такая? – спросил он.
– Асура, – сказала она, кивая. – А вы?
– Хортис, – сказал он. Он покрутил туда‑сюда головой. – Я думал, я здесь один. Обычно они… – Голос его замер, когда он снова повернулся к ней, глаза подозрительно сузились. – Что вам здесь надо? – спросил он у нее.
– Ничего, – сказала она.
– Всем чего‑то надо. – В голосе его прозвучали горькие нотки. – И вам тоже. Чего?
Она покачала головой.
– Я не знаю, чего мне надо, – созналась она. – Мне надо было попасть сюда, и я попала. – Она задумалась. – Больше мне некуда идти. Они пытаются заставить меня ответить на их вопросы. Кроме того что…
– Вы не страдаете болезнью или недомоганием и спасать вас не нужно? – спросил он, ухмыляясь.
– Нет, – недоуменно ответила она. – А вас?
– Только от глупостей, – сказал он, не глядя на нее и проверяя угол крепления когтей‑весел. Он завел их за спину и опустил на лед. – Передайте им, что попытка неплохая. По крайней мере, они начинают работать тоньше. – Он сделал гребок, и А‑образная лодка зашуршала по льду, набирая скорость с каждым новым его движением веслами.
Она помедлила, потом припустила за ним – ровно покатилась следом за лодкой. На его лице появилось раздосадованное выражение. Он подналег на весла, пытаясь оторваться от нее, но она не отставала. Ей нравилось чувствовать лед под ногами и холодный ветер, бьющий в лицо. Тепло распространялось по ее телу вверх от ног, когда она мчалась за мужчиной в странной, сверхлегкой лодке. Теперь он налегал на весла изо всех сил, и ей приходилось стараться, чтобы не отстать, но и ему не нравился задаваемый им темп. Лицо его становилось все более раздраженным.
Она хотела рассмеяться, но не сделала этого.
– Вы здесь давно? – спросила она его.
Она думала, он не станет отвечать, но он сказал:
– Слишком долго, черт побери. – Он шумно вздохнул и перешел на более размеренный ритм гребков, вроде бы отказываясь от попытки оторваться от нее.
– Почему вы здесь? – спросила она.
– Я покажу вам свою штучку, если вы покажете мне свою, – сказал он, невесело улыбаясь, и покачал головой, глядя, как когти‑весла врезаются в лед.
– Откуда вы пришли? – терпеливо спросила она.
Она решила, что не получит ответа. Казалось, будто он напряженно думает. Наконец он сказал, неожиданно подняв на нее глаза:
– Из башни.
Она прекратила работать ногами и какое‑то время скользила следом за ним по инерции, держа коньки параллельно, потом почувствовала, что потихоньку замедляет ход. Мужчина прекратил грести, хотя сила инерции продолжала двигать его лодку по льду все дальше и дальше от нее. Он нахмурился.
Она остановилась.
Мужчина, назвавшийся Хортисом, притормозил и наконец остановил свою хрупкую лодку на некотором расстоянии от нее. Он смотрел на нее странным взглядом, наклонив голову набок. Потом он завел назад одно весло, подал другое вперед, развернул свое суденышко и направился к ней.
Лодчонка с шуршанием преодолела расстояние между ними и остановилась. Он поднял весла, наклонился вперед и уставился на нее. Потом он словно бы принял решение.
– Ну, хорошо, – сказал он. – Я, наверно, слишком много времени провел здесь, а может, просто не могу противиться магии хорошенького личика, но я думаю, вреда это не принесет. – Он едва заметно улыбнулся. – Я принадлежал к маленькой группе ученых и математиков, которые выступили против Консистории. Мы считали, что, стремясь сохранить за собой власть, они забыли о своем долге действовать на благо общества. Наш заговор – который начался в университете и на самом деле никогда не выходил за рамки подпольного кружка – стал серьезнее, когда было обнаружено Вторжение и мы начали подозревать, что Консистория, управляя королем как марионеткой, в поисках выхода из чрезвычайного положения делала гораздо меньше, чем могла бы.
Мы шли разными путями. Мы пытались снестись с хаотическими уровнями крипта, полагая, что по меньшей мере часть так называемого хаоса на самом деле является искусственным разумом, который не соглашается с философией Консистории. Мы установили секретные передатчики, пытаясь вступить в контакт с космическими мониторинговыми системами, которые вроде бы оставила для наблюдения за нами Диаспора. Вдобавок мы пытались вызвать какую‑нибудь реакцию из крепость‑башни, где, судя по слухам, существует неинфицированная сердцевина крипта или остались элементы, которые сохранили контакт с Диаспорой.
Два‑три дня назад по базовому времени мы получили явный сигнал с вершины крепость‑башни. Передан он был довольно эксцентричным способом, но подлинность его сомнений не вызывает.
Этот сигнал подтвердил некоторые наши подозрения касательно Консистории – она не очень‑то старается найти способ справиться с Вторжением. Послание, похоже, не указывает, что Консистория поддерживает связь с тем, что осталось от наших улетевших в космос предков, хотя и сообщает о некоей оставленной Диаспорой системе, которая может обеспечить наше спасение. Послание – или по меньшей мере те выводы, на которые оно наталкивает, – привело к тому… – он вздохнул, на лице его отразилась печаль, – что нас предали, и я оказался здесь, и, – он заглянул прямо ей в глаза, – и еще в послании говорится о другой части крипта, сто неиспорченной области, где находится ключ к системе выживания, оставленной Диаспорой. Этот ключ будет отправлен сюда, в Серефу, в виде так называемой асуры… – он улыбнулся, и она в этой улыбке увидела печаль, защитный цинизм и невысказанную надежду, – … Асура, – закончил он, пожав плечами. – Твоя очередь.
Она посмотрела на него, а в голове у нее находили друг на друга, сталкивались, соединялись, сливались и стыковались мысли, похожие на ледяные торосы.
Она глубоко вздохнула.

2

– Главный ученый Гадфия?
Голос это принадлежал длинношеей птице, сидевшей на плече обезьяночеловека, которая, в свою очередь, сидела за головой мамонта‑химерика. Обезьяночеловек смотрел на Гадфий с глуповатой ухмылкой. Другие мамонты по обе стороны от нее переступали в темноте с ноги на ногу, и с них тоже смотрели бледные человеческие лица. Она проглотила слюну.
– Что‑то вроде, – сказала она.
«Эй», – воззвала она внутри себя, пытаясь найти собственный голос, но там было только молчание.
– Наше почтение, – сказала птица, ее голос эхом разнесся по комплексу невидимых туннелей и галерей вокруг них. Обращавшееся к ней существо перепрыгивало с одной ноги на другую. – Любовь есть бог. Добро пожаловать в темноту, правдоискатель Гадфия. Ведь темнота порождает свет. Все здесь освящены, потому что освещены. Освященные в пустоте, пустота, которая поддерживает, центр, который есть отсутствие, которое дает силы, пустая темнота, которая служит основой поддерживающего света, Гадфия, искатель просвещения. Прошу тебя – Хиддиер: хобот! – идем с нами. Нас ждет работа.
Мамонт протянул к ней хобот – гигантская конусовидная волосатая змея с голым сверкающим двойным отверстием в конце, из которого струился влажный, не слишком ароматный воздух. Она уставилась на него.

«Я вернулась».
«Слава богу. Где ты?…»
«Шпионила там, где мне быть не следовало, и чуть не попалась в лапы безопасности. Они меня временно и вырубили».
«Боже мой. Ты не знаешь где?…»
«Ты двигаешься во тьме по гигантским влажным туннелям на спине мамонта‑химерика вместе с немым, голым и изуродованным получеловеком и бородачем‑ягнятником, который говорит словами древнего проповедника, напоминая тебе о послании из крепость‑башни».
«Верно. И я ни от кого не могу толком ничего добиться. Эта птица несет какую‑то религиозную белиберду, а гуманоид только ухмыляется, ухает и пускает слюни. Я уже думала спросить мамонта, что будет дальше».
«Но ты, по крайней мере, присоединилась к ним».
«А разве у меня был выбор?»
«Ты, видимо, забыла о своем пистолете».
«Этого только не хватало».
«Не важно. Ты все сделала правильно. Бог с ним. Догадайся, с кем я разговаривала».
«Удиви меня».
«С крепость‑башней».
«Что?» 
«С эмиссаром оттуда. Он не может связаться с башней, опасаясь хаотического инфицирования. Но он – ее представитель».
«Как? Где? Что за?…»
«Его образ только что появился в крипте; белый старик с белыми волосами, в свободных белых одеждах. Он просочился сюда и стал бесконтрольно множиться – запустил большую волну системных сбоев; все думали, что это какая‑то чудовищная атака из хаоса, и только потом обнаружилось, как легко эти копии попадают в ловушки. Не думаю, что башня хорошо разбирается в людях. Как бы то ни было, все копии стали разговаривать с теми, кто их слушал. Криптографы вычистили большинство из них и теперь преследуют остальных, но мне удалось найти одну из копий и задать ей несколько вопросов».
«И что?»
«Существует асура, и она уже здесь, в Серефе, она в пути, но ее задержали. Сама башня толком не знает, кто эта асура и что собой представляет, но они там, в башне, считают, что она где‑то здесь и нуждается в помощи».
«Ты уверена, что это не фокус каких‑нибудь агентов безопасности или криптографов?»
«Абсолютно. У этого дела существует и еще одна сторона».
«Какая?»
«У нас есть союзник».
«Кто?»
«Я собственной персоной, мадам, – сказал, испугав ее, другой голос, мужской, в ее голове. – Здравствуйте».
«Ой, привет, – подумала она, ощутив смятение. – Кто вы?»
«Зовите меня Алан. Рад познакомиться, госпожа главный ученый. Хотя вообще‑то мы уже встречались в некотором смысле. И тем не менее. Смею надеяться, мы снова будем общаться».
«Хорошо, давайте», ~ подумала она, не зная толком, как ей реагировать.
«Это был он», – услышала она снова собственный голос.
«Я догадалась. Но кто?…»
«Еще один planetes, Гадфий, еще один скиталец по системе, хотя он и провел здесь гораздо больше времени, чем я. Он не спешит раскрывать, кто он такой, но впечатление такое, что его человеческий оригинал занимал важное положение. Его нынешнее «я» чрезвычайно хорошо информировано и ориентируется в крипте лучше криптографов. Похоже, он пришел к тому же выводу, что и башня: для проникновения сквозь защиту службы безопасности агенты‑химерики куда эффективнее».
«Мне бы не хотелось опять показаться слишком осторожной, но…»
«Нет, я не думаю, что он подослан безопасностью. Он нашел меня поблизости от того места, где удерживают асуру. Занимался там тайными розысками. Если бы не он, то служба безопасности сцапала бы меня».
«Это ты так считаешь».
«Я знаю. Слушай, ведь это он вывел меня на химериков, с которыми ты теперь».
Гадфий посмотрела в затылок получеловека перед ней. Темные волосы с колтуном. Она подумала: будь свет чуть поярче, она наверняка увидела бы вшей, копошащихся в этих зарослях. Гигантская птица, сидевшая прежде на плече существа, с карканьем улетела куда‑то в черноту туннеля. Под ней раскачивался из стороны в сторону мамонт, на удивление быстро передвигаясь по огромному туннелю впереди стада из двадцати голов. Другие гуманоиды сидели скрестив ноги на шеях мамонтов, ухмылялись во весь рот и приветствовали ее сжатыми кулаками, когда она поворачивалась к ним.
Гадфий почесалась и постаралась забыть о том, как далеко от нее до земли.
«Что ж, поблагодари его за это, – сказала она своему крипт‑"я". – Но куда именно мы направляемся и что конкретно собираемся делать?»
«Ты – кавалерия. Мы – спасательная операция, Гадфий!» – возбужденно сказало ее другое «я».
«Я‑то думала, что спасать нужно меня».
«А теперь, Гадфи, ты сама стала спасателем. Мы должны освободить асуру».
«Что‑что?»
«Ты сейчас на пути в Ублиетт, морской порт под крепостью. Именно там служба безопасности и удерживает асуру. Большую часть работы мы проделаем с Аланом, но чтобы спасти девушку физически, может понадобиться твоя помощь. И помощь химериков, конечно же. Мамонты и полулюди, похоже, подчиняются нашему другу, бородачу‑ягнятнику… Я все еще пытаюсь разобраться во всем. Может быть, это связано с башней».
Какое‑то время Гадфий не знала, что ответить. Она смотрела в темноту впереди, где ей удалось разобрать тепловое изображение возвращающегося бородача‑ягнятника. Она представила себе темный подземный город Ублиетт, к которому они приближались, представила себя рядом с птицей‑проповедником, двадцать дебильных гуманоидов и столько же мамонтов каждый высотой с дом – и все это воинство сражается с элитой службы безопасности, а возможно, еще и с криптографами.
Чешуйчатошеяя птица, взмахнув крыльями, уселась на широкие волосатые плечи получеловека впереди.
– Не верь ни во что, – сказала птица тихим скрипучим голосом. – Вера – это глаз, который не видит ничего и радуется этому. Незнание избавляет от опасных путей в будущем. Глаз видит, видит ничто, а потому имеет веру. Всё честно, все святы. Шанти.
Гадфий тряхнула головой и взглянула на спутавшуюся шерсть огромного животного под нею, почувствовала его влажное зловонное тепло, которое окутывало ее, как сомнение.
«Может, мы обе сошли с ума? – спросила она у своего крипт‑"я". – Или только ты?»

3

Ангел был высокий, холеный и бесполый. Глаза и волосы его отливали золотом, а кожа напоминала жидкую бронзу. Из одежды на нем были только набедренная повязка и маленький жилет. Цвет крыльев менялся от медного на корнях у лопаток до голубого и белого на кончиках перьев. Летел ангел изящно, без всякого напряжения, и легко приземлился перед ним.
Он перестал смеяться, чтобы не показаться невежливым.
Ангел медленно и низко поклонился ему.
Когда он заговорил, голос его оказался слаще музыки, каждая фонема, каждый слог и каждое слово произносились невыразимо чисто и в то же время звучали как целая симфония тонов, мгновенно возникающих из первоначального и летящих, как лавина, по белоснежному склону.
– Добро пожаловать, господин. Вы проделали немалый путь и наконец оказались здесь, с нами.
Он кивнул.
– Спасибо. Если бы мы встретились хоть немного раньше, то я бы приветствовал вас, одетый более подобающе.
Ангел улыбнулся, но на его наготу не обратил внимания.
– Прошу вас, господин, – сказал он и, взмахнув, как волшебник, рукой, выхватил из ниоткуда большой черный плащ и протянул ему.
– Я благодарен за ваш поступок, – сказал он, не беря плащ. – Но если применение этой вещицы ограничено ее способностью скрывать мой румянец, то я предпочел бы остаться в своем нынешнем виде.
– Как вам угодно, – сказал ангел, и плащ исчез.
– Скажите мне, я что‑то перепутал или меня и в самом деле сюда вызывали?
– Вызывали. Мы хотели попросить у вас кое‑что.
– Кто это «мы»?
– Некогда часть базы данных, наделенная функцией надзора за остальными частями и слежения за благосостоянием нашего мира.
– Хорошенькое дельце. А ваши нынешние намерения?
– Мы пытаемся войти в контакт с созданной задолго до нас системой, которая может содействовать нашему спасению от того, что названо Вторжением.
– А как именно эта система должна действовать?
Ангел ослепительно улыбнулся.
– Мы не имеем ни малейшего представления.
Он тоже не смог сдержать улыбки.
– И какую же роль смогу сыграть я?
Ангел опустил голову, не сводя с него взгляда.
– Вы можете отдать нам вашу душу, Аландр, – сказал он, и Сессин почувствовал, как что‑то содрогнулось в нем.
– Что? – сказал он, скрестив на груди руки. – Не впадаем ли мы в метафизику?
– Напротив, мои слова абсолютно точно отражают то, что я у вас прошу.
– Мою душу, – сказал он, пытаясь произнести эти слова как можно скептичнее.
Ангел медленно кивнул.
– Да. Сущность того, что вы есть. Если вы хотите нам помочь, то должны расстаться с этим.
– Такие вещи можно копировать.
– Можно. Но разве вы этого хотите?
Несколько мгновений он смотрел в глаза ангела, потом вздохнул.
– А я по‑прежнему останусь самим собой?
Ангел покачал головой.
– Нет.
– А кем?
– Существовать будет то, что мы создадим из вас и вместе с вами. – Ангел пожал плечами – величественное и прекрасное трепетание плеч и крыльев. – Другая личность, чем‑то похожая на вас. Больше вы, чем кто‑либо другой. Но не вы.
– Но от меня останется хоть что‑нибудь, что запомнит вот это, мое пребывание здесь, то, кем я был, оно будет знать, что сталось со мной вот с этого момента и сотворил ли я… хоть немного добра?
– Возможно.
– Не могли бы вы выразиться чуть более уверенно?
– Не могу. Частично это будет зависеть от вас, но я бы солгал, сказав, что шансы высоки.
– А если я откажусь помогать вам?
– Тогда вы вольны уйти. Мы вернем вам то, что вы потеряли в воде, и вы сможете возобновить свои странствия. Я полагаю, что на ваших похоронах – еще лет через пятьдесят крипт‑времени – вы получите все знаки внимания, какие вам причитаются, и займете свое место в криптосфере. До завершения Вторжения пройдет около двадцати тысяч лет крипт‑времени, но положение в физическом мире станет катастрофическим гораздо позднее.
Он почувствовал, что должен гнуть свое, хотя и испытывал стыд, слыша свои слова.
– Но шанс на некоторую непрерывность все же существует? Ведь какие‑то мои элементы, помнящие вот об этом, знающие связи, знающие, что я сделал, могут остаться?
– Могут, – сказал ангел чуть ли не с поклоном. – Шанс есть.
– Ну что ж, – сказал он. – Жизнь у меня была долгая. – Он хохотнул и поправился: – Жизни. – Он улыбнулся ангелу, но тот глядел печально.
Удивительно – он тоже проникся печалью.
– И что я должен делать?
– Идемте со мной, – сказал ангел и внезапно превратился во франтоватого коротышку, темноволосого и белокожего, в костюме‑тройке, со шляпой, тростью и перчатками. Он протянул руку, указывая зажатыми в ней безукоризненно белыми перчатками на тропинку, ведущую через сад.
Сессин последовал вместе с ним. Они шли бок о бок по тропинке туда, где на небольшом холме устремлялась вверх медленно вращающаяся ротонда. Ее открывающееся основание имело форму громадного цилиндрического винта; постепенно в корпусе ротонды появился проем. Еще несколько оборотов – и проем достиг полной высоты.
Они поднялись по тропинке к застывшей неподвижно ротонде. Дверной проем располагался перед ними. Поначалу внутри было темно, но потом возникло оранжевато‑желтое сияние, напоминающее подсвеченный сбоку туман.
– Просто войдите, и тем самым вы сделаете все, что мы просим у вас. Если вы сохраните какую‑то часть своего существа, пройдя через то, что ждет вас внутри, то сможете сделать для себя то, о чем просите.
Он сделал шаг вперед. Дверной проем сиял, как подернутое дымкой солнце. Он снова почувствовал запах моря. Он засомневался и повернулся к маленькому человечку, который прежде явился к нему в виде ангела.
– А вы?
Маленький человечек суховато улыбнулся и кинул взгляд назад, поверх деревьев, на серую громаду тихой башни, гордо высившуюся на фоне готового погаснуть неба.
– Я не могу вернуться, – сказал он с ноткой покорности в голосе. – Пожалуй, я останусь здесь, в саду, буду ухаживать за ним. – Он оглянулся. – Мне часто казалось, что этому саду свойственно слишком законченное изящество. Ему бы не пометало немного… любви. – Он повернулся, смущенно улыбаясь. – А может быть, стану скитаться по этому уровню, как вы. А может, то одно, то другое.
Он положил руку на плечо человечка и кивнул на прекрасную башню.
– Мне жаль, что вы не можете вернуться.
– Спасибо, что спросили и сказали это. – Маленький человечек нахмурился и замер словно бы в нерешительности. – Возможно, мое «возможно», сказанное чуть раньше, было чрезмерно пессимистичным.
– Увидим. Прощайте.
– Прощайте, господин.
Они обменялись рукопожатием, потом Сессин повернулся и вошел через дверной проем в светящийся туман.

4

Ух‑ты! Йа типерь наверна так высако как никто еще ва фсем этам агромнам мире ни падымался кроми разви людей в крепасть‑башни йесли тока канечно там ктота йесть.
Балон висит нада мной агромнай чудовищнай тенью. А йа вишу пад ним на какихта двух нитачках тарчащих ис клачкаватава клупка, апаясывающива эту бальшую сферу. Барадачи‑йагнятники привязали три кислародныи йемкасти мне к груди и дали мне ищо леганький малинький пакет на спину. И у миня типерь на лице другайа маска.
А ищо йесть бутылка с вадой.
А ищо теплая адежда.
А ищо фанарь.
А ищо нош.
А ищо галавная боль хатя эта наверна самая малая из маих праблем ну да бох с ней.
А ищо у миня парашут, хатя с ним видима придетца растатца кагда йа забирусь ищо выши.
Птицы в низу шахты казалось немнога спишили а потому йа палучил ат них фсиво 10‑минутную инструкцию как управлять балоном пака миня адивали в высотную адежду и фсе такое что сводитца к использава‑нию нескальких строп штобы паттягивать клапаны на‑падобии ваздушных тармазоф каторыми можна нимнога изминять направление + (чтобы кантралиравать скорасть падъема) к атризанию прикрииленых к стропам кускоф пластикавай трубки, если падъем замидляитца. Поели этава балон снова должин взмывать вверх.
Барадачи‑йагнятники принисли балон из бальнюва сарая ф самам низу шахты. Иво катили па рельсам прикрепленам к паталку. Балон эта такая балыпая сфера с вакумом внутри такшта фсе очинь проста. Он на вит серават и йесли верить птицам сделан ис таво жи вищиства што и сам замок, такшта он должин быть давольна прочным. Балон абматали фсеми этими вирефками.
А што йесли он лопнит? Сирасил йа ваашцета ф шутку но важак какта смутился и сказал што другии мадели где балоны паменьши ни гадятца для такова дела и йесли балон и лопнит то эта случитца на нибальшой высате а ани дадут мне парашут для ниских высот.
Ладна ни валнуйтись, сказал йа дажи жалея што сирасил.
Мне припадали летный уроки, ани миня взвесили, патом дали фсякии штуки, привязали и принялись тал‑кать балон (вмести са мной над ним) па рельсам испад навеса туда где рельсы канчаютца. Ани прикрепили атрески пластикавых трубак к падвисной системи переда мной и фсе, мы были гатовы.
Удачи тибе, гасиадин Баскул, сказал важак. Мы жилаим тибе фсиво самава лутчево.
И йа тожи, сказал йа. Можит быть эта была ни очин вежлива но па крайний мере правдива. Да йа вас благадарю за вашу помащь, сказал йа.
Незашта, сказал важак. Он вроди как замир патом сказал, Нам иажалуй нада патараиитца пахоже тучи сгущаютца. Он помалчал нимнога патом словна кивнул сам сибе. Йа тибе саветую пака ни пользоватца криптом, сказал он мне.
Низашто, сказал йа и дал им знак вверх.
Ани павирнули какиита рычаги и рельса нада мной паднялись и раскрылись. Балон панесся вверх разрывая воздух и патащил миня с атресками пластикавых труб за сабой. Эта была фсе равно што падать вверх. Ащущение такое бутта твой жилудак тащут к нагам.
Ани либа закрыли дверь в выимку вдоль дна шахты либа выключили свет патамушта внизу фсе пагрузилось ф темнату а мне астались тока темный серый стены шахты. Ветир трипал на мне адежду.
Балон кажитца устримился пряма вверх хатя йа и дергал за стропы управляющий клапанами штобы убидитца што ани действуют.
Дажи са фсеми этими труиками и прочий фигней мы быстра палители вверх и мне пришлось зивать, чтобы праяснилась в глазах. Некатарыи из барадачей‑йагнят‑никаф ищо раныии взлители вверх па шахти и пралитая мима их нияеных ачиртаний йа памахал им рукой. Фея агромная акружнасть дна шахты словна сужалась как какаянибуть ставня па мери таво как йа и балон нислись вверх. Фскори птицы кружифшиися па шахти стали слишкам мелкими и исчезли ис вида а дно шахты привратилась ф черный кружок каторый панимногу станавился фсе меньши и меньши.
Йа ни знаю скока минут ушло на тоштобы мне паднятца на высату где мне панадобился кисларот, но к таму времени там уже была чиртофски холадно уш вы мне паверьти. Йа был рат што они мне дали теплую адежду и фсякии такии штуки. В галаве у миня к таму времени была давольна тижило.
Йа павирнул кран на первай йемкасти и вдахнул кисларода. Балон сильна замедлил хот а йа ни хател тратить кисларода больши чем нада и патаму атрезал кусок трунки. Ана была ис плотнава материала ис каторых делают дринаш и всякий такии вещи и трупка атвалилась как бальшой нигнущийся чирвяк. Балон снова начал набирать скорасть и воздух засвистел у миня в ушах.
Стены темнай шахты были ровный и голый тока правада да рельсы да изридка какиита круглый ачиртания вазможна двери но ани фсе были закрыты.
Йа уже атрезал 5 из 8 пластикавых трубак кагда увидил фспышки внизу в глубинах шахты. Чуть пазднее йа услышал приглушеные удары.
Патом были ищо кароткии фспышки а патом йа увидил малинькую калеблющуюся искарку света каторая ни гасла наобарот ана станавилась фсе йарчи и вроди бы приближалась.
Вот вить хирня какая падумал йа и иирирезал вирефки удерживающий три астафшиеся пластикавыи трупки. Балон устримился вверх па шахти, а система падвески врезалась мне в тела и руки у миня прижались к бакам. Воздух вакрук миня ривел са фсей силай а галава балела ищо хужи.
Йа видил как палители внис три куска трупки и падумал можит ани сабьют тошто литит за мной, но ани прашли мима. Ракета (а ана как йа и придналагал аказалась ракетай) литела следам за мной. Йа ни хател сбрасывать парашут к тамужи не думал што эта сильна паможит + имелся шанс йесли ракета уничтожит балон то йа фсежи астанусь жиф и смагу васпользоватца парашутом. (Ха! Каво йа абманывал?) Йа пачуствавал што мой мачивой пузырь сичас сделаит миня нимнога лехче.
Вада надумал йа. Йа вытащил бутылку с вадой и уже сабирался бросить ие, но тут вакрук хваста ракеты вспыхнул агонь. Ана прадалжала приближатца и длилась эта заметьти целую вечнасть и йа ждал што вот‑вот вступит в работу втарая ступени или штота в этам роди и ищо не был уверин брасать мне бутылку или нет.
Этава так и ни случилась. Ракета нидалитела да миня окала 1/2 киламетра типа пиривирнулась и начила медлина падать крутясь в воздухи и скора ваще исчезла в тимнате.
Йа вздахнул с аблихчениим атчиво у миня сразу запатела лицивая маска. Балон чуть ни царапал стенку шахты но йа нимнога падергал за стропы и хатя чутачку запаникавал и завалнавался но скора мне удалось вывисти эту хриновину на правильный курс.
На дне шахты взрыф.
Волыни никаких ракет.
Што там навирху йа панятна видить ни мок но дно шахты была ужасна далико и йа думал што должин уже быть рядом с виршинай. С другой стараны балон фсе еще быстра паднимался вверх, а патаму йа наверна ашибался. И канешна падъем ищо какоито время прадалжался посли этава. Ноги и пальцы у миня стали жутка мерзнуть. Галава казалась вотвот разарветца ат боли.
Йа чуствавал што дышу неправильна но никак ни мок вспомнить што нужна сделать штабы дышать правильна. Йа начал валнаватца а том што можит случитца йесли ани сняли вирхушку башни и ни выличу ли йа из этай дыры пряма ф космас. И што йа тагда буду делать? спрашивал йа сибя. Йа пасматрел внис. Май пальцы в пирчатках пирибирали клапана на малиньких бутылках привязаных к маей груди. Йа патряс галавой. Ат этава стала ище бальнее.
Наверна йа вырубился на какоито время патамушта кагда йа пришел ф сибя то уже стаял на мести.

Галава у миня фсе ищо балит как хер знаит што но па крайней мери йа жиф. Балон прибило к стине шахты и я вместе с ним нисильна падергиваюсь вверх внис. Наканец стала нимнога пасвитлее. Йа очинь четка вижу колию на адной старане шахты но никаких двирей. Йа начинаю думать што йа ищо маху сбросить внис. Кислародную емкасть. Адна уже пуста. Видима йа успел периключитца на фтарую.
Йа атвинчиваю емкасть лидяными пальцами и атпускаю ие.
Балон медлена паднимаитца.
Галава у миня как кател и гудит словна сичас разарветца а тела у миня надулась словна йа сам тоже балон. Пирид маими глазами фспыхивают искры и трескаютца у миня в галаве.
Балон астанавливаитца и снова начинаит падергиватца.
Папрежниму никаких двирей ни видать.
Миня раскачивает тудасюда словна на качелях а балон ат этава третца а стену шахты но йа с этим ничи‑во ни магу паделать. Качаит миня здорава и вдрук йа вижу дверь – аткрытую дверь чуть дальши ф шахти.
Йа атпиваю из бутылки с вадой а патом кидаю ие в тимнату. Балон в течении нескаких следующих минут чуть паднимаитца. Пачти да той двери но ни сафсем.
Нош мне можит панадабитца патаму йа ни магу иво выбрасить. Йа сматрю на сваи батинки и маи пирчатки но думаю што былабы глупа их выбрасывать. Йа мок бы выбрасить парашут но тагда у миня ни астанитца никакой вазможнасти вирнутца на зат.
Тут давольна свитло. Йа биру фанарь и са фсей силы швыряю иво внис.
Йа раскачиваю балон па мери таво как он паднимаитца. Наканец йа паравнялся с дверью. Ана сделана пат чилавеческий размер и имеит форму квадратнай буквы О. Внутри там иахоже тимно. Йа пачти датягиваюсь да двери тока мне нужна ищо нимнога раскачать балон. Балон чуть аиускаитца и йа выкрикиваю ругатильства но фсе же прадалжаю раскачиватца и ф канце канцоф аписываю пачти полный полукрук и дверь пачти уже можна дастать. И тут йа выставляю впирет ногу и заципляюсь за касяк а патом паттягиваю сибя.
Ни знаю. У миня ат высаты наверна апьянение или штота такое патамущта йа отвязываю падвисную систему и балон канечна же устримляется вверх при этам чуть ни выдирнуф миня из двери. Йа пытаюсь адной рукой ухватитца за дверь а другая мая нирчатка скаль‑зит па касяку внутри двери.
Йа затягиваю сибя абратна и с трудом пириважу дыхание. Йа сматрю вверх шахты. Йа вижу бальшой черный конус каторый свешиваетца с вирхушки шахты и в нем бальшие удлиненые атверстия штота вроди ришотки сквось каторую праникаит немнога света на стены шахты против конуса. Свет пахож на днивной, хатя он нападает сюда наверна с бальшова растаяния паскоку эта центр башни, а фсе знают што на конус ана пачти нисходит.
Там навирху йесть ищо пара балоноф куда литит и тот што даставил миня сюда. Йа вижу как мой ударяитца о стенку чернава конуса. Он прадалжаит падниматца чуть ни праскакиваит черис адно из бальших длиных атверстий патом астанавливаитца у вирхушки шахты между конусам и стиной падпрыгивая как шарик пат паталком вырвафшийся из рук у рибят на детскам празнике.
Ты глупый дурак Баскул думаю йа пра сибя. Йа сматрю внис шахты. Как йа типерь вирнусь? Парашут у миня йесть но бес балона каторый замидляит падение на начальнам этапи на мнению барадачей‑йагнятникоф прока ат этава парашута мала. Так что йа впалне магу аставить иво здесь. Йа снимаю иво и брасаю на пол у двери.
Холадна аш жуть. Йа вглядываюсь в тимнату за дверью.
Там видна ищо адна дверь и чтота вроди пульта управления. Можит эта лифт, но йа ни верю што мне магло так повести. И канечна кагда йа нажимаю на кнопки ничиво ни праисходит. Йа пытаюсь закриптаватца. Очинь астарожна и ниглубако такшта на самам дели эта дажи и ни криптавание. Черт пабери! Здесь ничиво нет. И дажи никакова эликтричиства наблизасти! Йа никагда ищо не был так далико ат крипта ат цивилизации.
Дела ф том што лифт ни работаит.
С адной стараны есть ищо дверь. Она чуть приат‑крыта. Йа распахиваю ие. Очинь тимно но ступеньки там есть. Вот уш ф самам дели тимно. Жаль што у миня нет фанаря. Винтавая лесница. И ступеньки тут проста агромныи. Наверно тока 3 на метр. Ну ладна думаю йа пытаясь приабодрить сибя. Никаких других планоф на сиводня у миня нет.
Йа начинаю падниматца.
Йа щитаю ступеньки сотнями, пытаясь диржаться устойчивава ритма. Ни тимнее ни свитлее не становитца.
Йа стараюсь ни думать как высако йа аказался, хатя и чуствую штота вроди гордасти за тошто сумел забратца сюда. А ищо йа стараюсь ни думать а том как жи йа буду спускатца или а людях каторыи запустили в миня ракету – будут ли ани фсе ищо там йесли йа найду какойнибуть спосап сиуститца внис. Йа прахажу мима ищо адной двери ф стине. Ана запирта. 500 ступеней. И ищо адна дверь. Ана тожи запирта. А ищо йа пытаюсь ни думать обо фсех этих россказнях а крепасть‑башни аба фсех этих настаящих призраках и монстрах из вримен до Диаспоры или из глубин космаса или проста даставленых туда штобы ахранять башню и атпугивать фсяких глупых редек штобы ни савали свой любапытный нос. Йа многа времени трачу на тоштобы ни думать аба фсем этам.
Ищо адна дверь. Между двирями по 256 ступеник. пака фсе двери были закрыты.
1000 ступеник.
Внезапна йа штота вижу перид сабой за паваротам лесницы. Штота вроди бы живое – ано ждет притаифшись и смотрит на миня.
Здесь ищо почти мирным мирно но эта штука ищо чирнее + ана агромная и нависла надо мной как какой‑нибуть мститильный ангил тимнаты. Йа тянусь к сваи‑му нажу. Эта тварь на ступеньках надо мной ни двигаитца. Мне бы хателась абманутца мол на самам дели ничиво там нет но ано йесть. Ни магу найти нажа. Он висит гдета на вирефке но йа и во ни магу найти. Вот вить хирня какая.
Наканец йа нахажу нож и биру иво трисущийся рукой. Эта черная фиговина ни двигаитца. Йа аглядываюсь. Назат йа тожи ни магу идти. Йа сматрю на эту непадвижную хрень што блакируит мой путь.
Йа ни сразу панимаю што к чиму.
Эта замерзшее мертвае тела барадача‑йагнятника каторава ани паслали сюда до миня. Мне дышитца чутачку лехче (йесли тока можна сказать дышитца лехче если в лехких у тибя такое ащущение бутта ани сичас вырвутца у тибя черис нос а кожа у тибя словна сама разрываитца как перизрефший фрукт) но кагда йа прахажу мима птицы йа стараюсь ни прикасатца к ней.
Йа прадалжаю падниматца.
На 1024 ступеньки йесть дверь перикрывающая дальнейший путь. Йа пытаюсь закриитаватца но эликтричества в двирях нет. Спереди на них штота вроди бальшова калиса и йа пытаюсь павирнуть иво. Сначала ано ни падаетца но патом идет. Жутка многа рас паварачиваю йа иво и наканец раздаетца щилчок. Ниахотна но дверь аткрываитца са скрипам и скрежетам.
И дальши вверх.
1500 ступеник.
Мне приходитца периключитца на третью и паследнюю кислароднаю йемкасть на 1540 ступеньки.
Впирет и наверх впирет и наверх впирет и наверх. Па спирали и па спирали и па спирали бес канца бес канца…
2000. Прадалжаю падъем. В ушах ривет в глазах искры в живате ташната ва рту сладкаватый прифкус крови.
Йа жду чивота на 2048 ступени но ни магу фспомнить чиво. Йа дабираюсь туда и вижу закрытую дверь. Йа фспомнил паследнюю. Делаю здесь тоже самае тока эту заело ищо хужи и йа с трудом аткрываю ие.
2200. 2202. 2222. Йа хачу астанавитца. Йа фсе время ударяюсь а стены и баюсь свалитца внис туда аткуда йа начал идти. Здесь ужасна холадно. Йа ни чуствую ни рук ни нок. Трогаю нос пирчаткой и иво тоже ни чуствую. Атхаркиваюсь и плюю. Пливок с хрустам замирзаит в воздухи. Эта штота значит но тока йа ни помню што. Штота плахое думаю йа. 2300. 2303. 2333. Не слишкам харошее места штобы астанавитца. Пажалуй йа найду дальши.
2444. 2555. 2666.
Йа ни знаю куда йа иду и ужи ни саабражаю где нахажусь. Йа ф какомто агромнам винте каторый вьетца да самай земли а йа паднимаюсь внутри ниво.
2777. 2888. 2999, 3000.
Патом какаята пустата в маих лехких. Йа иза фсех сил стараюсь думать.
Йа в крепасти‑башни, на лестнице. 3000 ступеник. Йа вижу какойта свет но эта тока в маих глазах. Ничиво ни асталась в емкасти в лехких в галаве.
256 штота нашептываит мне. 256. 256. 256. Йа ни знаю што эта такое но оно прадалжаит фсе время битца у миня в галаве. 2560. Там што была штонибуть? Йа стаю там миня качает а йа вдрук думаю. Ни можит быть. Што йесли йа прапустил аткрытаю дверь? Што йесли йа прашел мима таво места куда мне была нада.
256 256 256.
Заткнись.
256 256 256.
Ну ладна черт с табой 256. 12 рас 256.
Бох знаит скока эта будит. Слишкам трудна саабразить.
256 256 256.
В жопу фсе йа найду дальши тока штобы уйти ат этава праклятава шума у миня в галаве.
256 256 256.
3050. Видение тунеля. Уже ни шум а реф. 3055. Искры исчезли. Йа ни уверин прадалжаю йа падниматца или нет. 3060. Можит быть ва всем замки нет ни адно‑ва миртвяка на такой высате. Вот вить хрень йа так памру вне дасягаимасти этава долбанава крипта. Йа и ф самам дели сичас памру нафеигда.
Пытаюсь закриптаватца но эта так трудна так же трудна как держать глаза аткрытыми. Но тут йа слышу штота вроди атвета. Тонинький писклявый голосок:
Баскул! Иди дальши! Иди далыпи! Мы пачти пришли!
Божи эта жи Эргейтс. Муравьишка Эргейтс. Вирнись ка мне.
Вот эта здорова. Но мне приходитца разарвать саединение. Паддерживать иво слишкам трудна.
3065. Снимаю с сибя абвяску. Ат ние типерь никакой пользы. Как и ат крипта. Но типерь йа вижу как делаю эта. Страшна холадна. Просто страшна.
3070. Света стала больши.
3071. Свет. Дверь. Дверь сбоку. Йа ни верю этаму. Проста ищо адна галюцинация.
3072. Аткрываю дверь. Свитло и типло. Лехкие как в агне. Нада иди дальши.
Падаю.
Падаю в двирях. Ударяюсь ап пол.
Как харашо лижать.
Светит свет звучат звуки.
Фспышка! фспышка! фспышка! Бах! бах! бах! Щелк. Фспышка! фспышка! фспышка!
Черт пабири думаю йа закрывая глаза йа и ни думал што кагда умираишь стока фсякай хирни вакрук…

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

1

Девушка посмотрела на него сверху вниз. Ее смуглое лицо, обрамленное белым мехом шапки, смотрело открыто и честно. Глаза светились то ли наивностью, то ли невинностью. Она едва слышно вздохнула, и ее плечи, локти, ладони в муфте – все чуточку приподнялось. Улыбаясь, она смотрела поверх его головы своими спокойными внимательными глазами, полузакрытыми, словно пыталась что‑то вспомнить. Потом сказала:
– Я не знала, кто я такая. Знала только, что, вероятно, смогу помочь. Я родилась в клановой усыпальнице семейства Велтесери. Они по моей просьбе доставили меня сюда. Меня захватили…
– Ты не знала, Асура? – учтиво спросил он.
– … люди, которые хотят и дальше держать меня, чтобы не дать мне сделать то, что я должна сделать.
– Асура, – спросил он, – так теперь ты знаешь, кто ты такая?
Она посмотрела на него сверху вниз блестящими глазами.
– Знаю, – сказала она. – Теперь знаю, Кволиер. – Она обнажила зубы и скользнула вперед так, чтобы оказаться перед кормой А‑образной лодки.
«Кволиер?» – подумал он.
– Онкатерий, – сказала девушка, и в ее голосе послышалась какая‑то новая, совсем не девичья интонация, отчего его сердце бешено забилось. – Ах ты, слизняк! Неужели не мог придумать ничего лучше, чем выдавать себя за старую ученую даму?
Он схватил правое когтевесло и замахнулся на нее.
Она нагнулась, уходя от удара. Он выпрыгнул из лодки. Девушка замахнулась на него ногой, но он отменил коньки. Здесь была сфера его влияния, и он лишь ненадолго разрешил ей заменить ботинки на коньки. Скользящий удар пришелся рядом с его лицом, и он почувствовал струю воздуха на щеке. Девушка потеряла равновесие, когда под ней исчезло лезвие конька, но не упала.
Лодка по инерции чуть отъехала в сторону. Он сделал выпад, чтобы вынудить девушку отойти назад, а потом отступил на два шага к лодке, схватил второе весло и швырнул его за спину – оно, крутясь, заскользило по льду.
Девушка ухмыльнулась и таким же движением сбросила с рук муфту.
– Ах, так? – сказал она, глядя в направлении весла. – Ты хочешь, чтобы схватка была честной?
Он подался вперед и с размаху ударил веслом. Семь когтей были остры, как бритва, и имели заостренные, как игла, концы; они просвистели в воздухе перед ее лицом – девушка, уворачиваясь, сделала шаг назад и чуть в сторону.
– У тебя по‑прежнему преимущество передо мной – ты знаешь, как зовут меня, а я не знаю, как зовут тебя, – сказал он, держась между девушкой и другим веслом, все еще продолжающим скользить по льду.
– Как и во многом другом, Онкатерий, – сказала она, подавая корпус то в одну, то в другую сторону, словно намереваясь проскочить мимо него. К хитростям с ее стороны он был готов, но не к слишком изощренным. Когтевесло врезалось в лед там, где должна была бы быть девушка, не проскользни она мимо него. Он развернулся, опираясь на врезавшееся в лед весло, сделал эффектный прыжок и приземлился на колени, держа весло перед собой.
Она не атаковала и не попыталась побежать за другим веслом, отскочившим по льду метров на пятьдесят. Вместо этого она схватила лодку и подняла, защищаясь ее А‑образным корпусом, как щитом, и наступая на Онкатерия.
– Ведь мы встречались, не правда ли? – сказал Он‑катерий, поднимаясь. Он тоже двинулся вперед, взвешивая в руке весло.
– Раз или два, – подтвердила она.
– Я так и думал, – сказал он, изо всех сил напрягая мозги, пытаясь вспомнить; он не сомневался, что знал ее в другом обличье. Он отменил принятый им ранее образ, удалив все следы Гадфий из своей внешности. Это действие совершилось с некоторым замедлением, словно перемена не получила одобрения, что было недопустимо.
Он смотрел на напряженное, внимательное лицо девушки, обрамленное А‑образной лодкой, обращенной к нему острым концом.
С него хватит, решил он. Он попытался выключиться и вернуться в базовую реальность, но команда не прошла. Он завис здесь.
Вот это интересно, подумал он. Он попытался представить себе, что девушка лишилась сознания, потом вообразил, что когтевесло – это пистолет, но опять ничего не получилось. Он попытался вызвать помощь; этот олух Луне должен был ждать и быть готовым на всякий случай… Никакого ответа. Серотин… снова ничего.
Значит, он сам по себе и к тому же в ловушке.
– Что, Кволиер, проблемы? – спросила девушка, продолжая осторожно наступать на него.
Одно из полозьев лодки сверкнуло на свету, и Он‑катерий впервые понял, что это хрупкое суденышко можно использовать не только как щит, но и как оружие; и еще он понял, что начинает побаиваться девушки. Значит, вот оно как.
Он рассмеялся.
– Да нет, какие проблемы, – сказал он и со всей силы полоснул веслом.
Она отразила удар лодкой. Он замахнулся еще раз, но она парировала и это движение. Он предчувствовал ответный удар и увидел ее выпад. Он использовал собственную инерцию, чтобы описать круг, и занес весло, а потом опустил его туда, где должна была оказаться она.
Когти разорвали левый рукав ее шубы, встретили сопротивление и ударились об лед. Он в спешке вытащил когти изо льда, сделал выпад и развернулся, но А‑образный корпус лодки просвистел в воздухе, и полоз вонзился ему в плечо.
Инерция собственных движений на льду развела их на несколько метров. Левое предплечье девушки кровоточило – разорванный рукав шубы напитался кровью, лед вокруг был забрызган красным, а с лица ее не сходила странная напряженная усмешка. Его плечо онемело и вдруг потеряло подвижность. Лед у его ног был забрызган кровью.
Он снова пошел на нее, сделал выпад и замахнулся веслом; лопасть вонзилась в корпус лодки; девушка крутанула корпус и почти вырвала весло из его рук. Он потащил весло на себя, скользя обеими ногами, и внезапно они оказались лицом к лицу, разделенные А‑образным корпусом: он тащил вонзившееся в лодку весло в одну сторону, а она, ухватившись за изогнувшийся корпус, напрягалась в противоположном направлении. Их дыхания смешались, образовав облачко среди стальных трубок корпуса.
Онкатерий тянул весло на себя, но, почувствовав, что ноги начинают скользить, развел их пошире. Рукоятка весла находилась между ними, мешая девушке нанести ему удар в пах. Лицо ее покрывала испарина. Кровь капала из ее левого локтя. Он почувствовал, что корпус лодки и весло начинают дрожать – силы девушки были на исходе. Она крякнула, ее губы вытянулись в полоску. Он тоже покрылся потом, плечо невыносимо болело, но он чувствовал, что девушка постепенно уступает.
Дышала она тяжело, расстояние между их лицами было меньше полуметра, и он почувствовал ее дыхание на своем лице – дыхание без запаха. Он спрашивал себя (с какой‑то яростной медлительностью, которая позволяла ему сосредоточиться на физической борьбе), насколько глубоко эти параметры уходят в базовую реальность. Каждый из них был наделен мускулами, костями, сердечно‑сосудистой системой и внешностью, но существовала ли какая‑либо вторичная методика, которая воссоздавала бы их кишечную флору? В самом деле, нужно разобраться в этом получше. Пока же важно было то, что он оказался сильнее девушки физически, и дрожь, что он ощущал в корпусе лодки и весле, все усиливалась.
Он рассмеялся, чувствуя, как его дыхание окутывает ее, обволакивает ее лицо. Она нахмурилась, и он понял, что победил. Он, усмехаясь, смотрел на нее сквозь А‑образную раму, медленно поворачивая ее.
– Хотела моей же лодкой меня и прихлопнуть?
Глаза девушки сверкнули. И вдруг она ударила его головой, лоб налетел на его нос. Он услышал хруст, лицо его онемело. Он отскочил назад и услышал внутри себя громкий звук колокольчика, словно кто‑то ударил по его костям, которые вдруг стали металлическими и полыми. Что‑то зазвенело у него в затылке, словно еще один колокольчик ответил его вибрирующему скелету.
Он упал, распростершись на льду. Попытался вдохнуть воздух через теплую жидкость, булькающую у него во рту и носу.
И тут она прыгнула на него и уперлась коленями в грудь; он почувствовал полоз лодки у себя на кадыке.
– Сдаюсь, сдаюсь, – сказал он, его язык едва ворочался в наполненном кровью рту.
Она не ответила. Она смотрела куда‑то вбок.
Лед под ними задрожал. Потом метрах в тридцати от них поверхность вздыбилась и разошлась. Огромные глыбы льда поднялись вертикально и рухнули назад, раскалываясь, разбиваясь на куски и разлетаясь по покрывшейся водной пленкой поверхности, а из разлома с треском, в облаке пара и дыма появилось огромное, размером с дом, животное, покрытое густой спутанной шерстью. Его серповидные желтоватые бивни достигали размера человека, хобот был еще длиннее, толще человеческой ноги и задран к холодным небесам, оглашая окрестности рвущим барабанные перепонки ревом. На его спине визжало и кривлялось обезьяноподобное существо и пронзительно кричала, раскинув широкие крылья, гигантская черная птица. Пожилая женщина (сидящая на животном за дебильным обезьяночеловеком) нервно поглядывала из‑под крыльев птицы. Мамонт снова заревел и с удивительной грацией затопал по льду, направляясь к ним.
Она сгребла в кулак одежду на шее Онкатерия и подняла его на ноги. Тот стоял неустойчиво и в любой момент мог упасть. Кровь текла с его лица, и он обеими руками зажимал рот и нос, пытаясь остановить поток. Увидев приближающегося мамонта, он моргнул.
– Бог ты мой, – сказал он, шмыгнув носом. – Надеюсь, это твои друзья, потому что я теперь полный ноль. – Он выплюнул кровавый сгусток, закашлялся. – А у этого волосатого голодный вид.
– Заткнись, Кволиер.
– Это ужасно занимательно, но я бы на твоем месте извлек из этой ситуации максимум. – Он снова фыркнул, закинув назад голову. Она продолжала держать его за грудки. – Вот ведь херня какая. Неужели надо было делать здесь боль такой натуральной? – Он снова закашлялся.
Мамонт остановился в пяти метрах от них. Животное размахивало из стороны в сторону тяжелым хоботом. Пожилая дама смотрела на них со спины мамонта. Она увидела Онкатерия, и на лице у нее нарисовалось изумление.
– Вы, вероятно, госпожа главный ученый Гадфий? – сказала девушка.
– Да, здравствуйте, – сказала она. – А вы – асура? Она кивнула:
– Судя по всему.
– Ну что ж, – сказала Гадфий, – мы явно прибыли сюда, чтобы спасти вас. – Она снова посмотрела на Онкатерия. – Ведь это член Консистории Онкатерий?
– Очень рад, мадам, – с поклоном сказал Кволиер. Кровь брызнула на лед. Он еще раз закинул голову назад и громко шмыгнул носом. – Вообще‑то я надеялся, что мы еще встретимся. Не совсем так, но тем не менее…
Девушка встряхнула его, заставив замолчать.
– Идем? – спросила она.

2

Гадфий (которую так резко болтало во все стороны, что она побаивалась за сохранность своего завтрака) изо всех сил цеплялась за спутанную шерсть на спине ревущего, несущегося во весь опор мамонта. Обезьяночеловек перед ней ухал, кричал, бешено размахивал обеими руками, удерживаясь на спине животного только за счет везения и крепкой хватки ног. Во главе процессии бородач‑ягнятник с пронзительными криками помахивал крыльями.
Отряд мамонтов с грохотом несся галопом по улицам темного портового города Ублиетт, люди в страхе шарахались в стороны.
В туннели они вошли по нескольким пандусам, ведущим в огромный темный зал, заполненный стоящими вплотную железнодорожными вагонами, откуда через хлипкую перегородку из пластиковых плит прорвались в складское помещение. Вспотевшие мамонты, трубя, неслись вниз по проходам полудюжиной волосатых потоков, их наездники‑гуманоиды громко визжали.
Двери склада подались, и они оказались на набережной, увидели черную воду, уходящую вдаль иод темным сводом огромной пещеры, вмещавшей Ублиетт, и оголовник туннеля, ведущего в море. Мамонты развернулись и понеслись вдоль дока, между складами и кораблями, в сторону города. Наездники орали и корчили рожи редким удивленным крановщикам и морякам.
От доков в центр тихого города вел широкий бульвар. На проезжей части было несколько машин, но все они остановились. Здание службы безопасности, простое и ничем не примечательное, стояло на углу площади. Остальные мамонты остановились снаружи, а тот, на котором сидела Гадфий, прогрохотал по широким ступеням, повернулся наверху, стукнул в высокую двойную дверь задними ногами, потом повернулся еще раз и налег на дверь плечом – она рухнула, и Гадфий пришлось пригнуться. Бородач‑ягнятник вцепился в круп мамонта за нею.
Никакой охраны заметно не было, только один человек сидел за столом, уставившись перед собой, и никак не отреагировал, когда они пронеслись мимо него в приемную. Он так и остался сидеть, неподвижный и немигающий.
«Что с ним такое?»
«Наш новый друг, – сказал ее собственный голос. – Он блокирует импланты агентов службы. Какое‑то время мы будем здесь в безопасности».
Обезьяночеловек легко спрыгнул с мамонта на пол и припустил к двери, которая с шипением открылась перед ним. Он исчез. Казалось, дверь постоянно пытается закрыться, но не может, потому она с шипением и щелчками ходила туда‑сюда.
Бородач‑ягнятник подлетел к столу дежурного и уселся там; он сложил крылья и стал переминаться с ноги на ногу. Свою длинную шею он изогнул в виде буквы «S» и вопросительно уставился в лицо неподвижного человека.
Обезьяночеловек снова появился из дергающейся двери и поманил Гадфий пальцем. Мамонт присел, опустившись на колени.
Гадфий вздохнула и сошла с мамонта на иол. Слава богу, его спутавшаяся колтунами шерсть была не хуже ступенек.
«Возьми ключи у дежурного», – сказало ей ее второе «я».
Она взяла ключи. Обезьяночеловек схватил ее за руку и повел по коридорам и лестнице к двери со сложным механическим замком. Обезьяночеловек закричал и принялся подпрыгивать, молотя по замку кулаком.
«6120394003462992», – сказал голос внутри ее.
«Не так быстро, пожалуйста».
«6…»
В комнате за дверью оказались женщина и очень крупный мужчина. Оба они бездвижно сидели за столами с чашками в руках и смотрели перед собой.
Обезьяночеловек потащил ее дальше.
В комнате была еще одна дверь с кодовым замком, оттуда она попала в коридор, по которому крипт‑«я» привел ее к еще одним дверям. На них был электронный замок (зеленый глазок уже мигал – «Открыто»), комбинированный замок и два замка под ключи.
Девушка была внутри – сидела на небольшой кровати. Она кивнула, увидев Гадфий, и когда обезьяночеловек со счастливым смехом подбежал к ней, взяла его за руку.
Она подошла к Гадфий.
– Я не только здесь, – сказала она. – Идите взгляните. – Она протянула руку и прикоснулась к шее Гадфий.
«Оп – пожалуйте…»
/И Гадфий снова оказалась на спине огромного мамонта, но только теперь в криптовой реальности, где огромное животное поднялось, как волосатый кулак, пробив белый сияющий потолок изо льда. Маленький обезьяночеловек сидел перед ней, а наверху размахивал крыльями бородач‑ягнятник.
Они прорвались на замерзшую поверхность, где на льду лежал человек с разбитым лицом, а верхом на нем сидела стройная девушка в шубе, прижимая полоз лодки к его шее. Девушка повернула голову в их сторону.

3

Туман был миром был базой данных был криптосферой был историей мира был будущим мира был хранителем несвершенного был совокупностью разумных целей был хаосом был чистой мыслью был неприкосновенен был полностью инфицирован был концом и началом был изгнанником и отступником был существом и машиной был жизнью и неодушевленностью был добром и злом был ненавистью и любовью был состраданием и безразличием был всем и ничем ничем ничем.
Он нырнул внутрь, стал частью его, полностью отдался ему, принял его и растворился в нем.
Он был снежинкой в сугробе, насекомым, затянутым в воронку смерча, бактерией, попавшей в каплю воды, что оказалась в эпицентре завывающего урагана. Он был частичкой праха, прилипшей к копыту лошади, скакавшей в лаве, песчинкой, выброшенной на осажденный штормом берег, крупицей пепла, извергнутой из жерла бурлящего вулкана, крошкой сажи из охваченного пожаром континента, молекулой в пыли вторжения, атомом из чрева звезды, выброшенным при ее последнем величественном и исчерпывающем взрыве.
Это был смысл в сердце бессмысленности и бессмысленность в центре смысла. Здесь любое действие, любая рефлексия, любой нюанс любого самого незначительного умственного события в любом существе имели огромное и основополагающее значение; здесь судьбы звезд, галактик, вселенных и реальностей не значили ничего, были менее чем эфемерны, опускались ниже тривиальности.
Он плыл через все это, а оно неслось через него. Он видел сквозь бесконечность времени все, что было прежде, и все, что будет впереди, видел все, что случилось, и все, что случится, и знал, что все это абсолютная правда и полная ложь в одно и то же время, и в этом нет никаких противоречий.
Здесь хаос пел песни чистой мысли и рефлексивности, здесь самые величественные цели и высочайшие достижения людей и машин были проявлениями психопатического безумия.
Здесь выли информационные ветра, распавшиеся, как плазма, абразивные, как песок в пескоструйке. Здесь бродили души миллиардов жизней, они разбивались вдребезги на мелкие кусочки и растворялись и перемешивались с триллионами извлеченных и усеченных рядов, последовательностей и циклов мутированных программ, развившихся вирусов и искаженных инструкций, которые были неисправимо осложнены бесчисленными устаревшими фактами, необработанными данными и путаными сигналами.
Он видел, слышал, пробовал и чувствовал все это, он был погружен в это и подхвачен им. Он нес его в себе (оно было в нем всегда, и в каждый миг – только что обретенным) – семя чего‑то иного, чего‑то сверхважного и незначительного, глупого, мудрого и невинного одновременно.
Он вышел на берег из расплавленного океана хаоса, спокойно выбрался из огненного жерла вулкана, уютно оседлав волновой фронт излучения сверхновой звезды, достиг насыщенных прахом глубин, никогда не теряя своего заряда.
… Попав в сад, он узнал его и спросил себя, узнало бы этот сад его будущее «я» или нет, и пришел к выводу, что, видимо, не узнало бы. Ротонда стояла на склоне небольшого холма, окруженная высокими деревьями, ухоженными кустами и аккуратными лужайками. По полянке бежал ручеек, к стоящему вдалеке дому с башенкой вела тропинка между подстриженными кустами сада.
Он добрался до усыпальницы и тут обнаружил, что в руках у него ничего нет, что, кроме его собственного обнаженного «я», никогда ничего и не было, и он всегда знал это. Не будет никакого другого, ничего не останется, ничто не выживет, ничто не уйдет отсюда потом.
Он постоял немного в дверях ротонды, впитывая глазами то место, где он ляжет, чтобы умереть, и где появится что‑то новое. Это место не было ни его домом, ни тер‑риторией его клана, ни частью чего‑то известного ему, он знал только, что оно находится на Земле и создано его сородичами людьми и для людей, а потому является частью эстетического и интеллектуального наследства, принадлежащего ему, его предкам и потомкам.
Но оно станет его домом, сказал он себе, должно стать.
Он снова спрашивал себя, что должен делать, какое послание должен доставить. Он надеялся: в какой‑то момент в течение всего, что случилось, он, возможно, обнаружил, что представляет собой сигнал, носителем которого он должен быть, но в этом его ждало разочарование. Честно говоря, он на это и рассчитывал. И тем не менее ему бы хотелось знать.
Он снова оглянулся, зная, что прожил много жизней и ни одна из них не укладывалась в то представление о естественной продолжительности, которое было у подавляющего большинства его предков, зная, что в некотором смысле он продолжает жить где‑то в другом месте; и невзирая на все это, он все еще испытывал чувство сожаления при мысли о необходимости покинуть этот мир, каким бы глупым и бесконечно банальным тот ни был, и никак не мог заставить себя сделать последний шаг, тянул время, чтобы еще несколько мгновений видеть изображение этого маленького милого садика и знать, что все еще, пока длится этот миг (который пребудет навсегда, что бы ни случилось в будущем, и в котором навсегда пребудет он), он остается живым.
Потом он приблизился к усыпальнице и вошел в нее, шагнул через ровный ряд ящиков и лег в один из них, в котором скоро возникнет что‑то – он понятия не имел, что или кто, только надеялся, что его используют наилучшим образом и это поможет им достичь цели, какой бы она ни была.
И он уснул, чтобы проснуться.

4

– Ну, идем? – спросила девушка, встряхнув человека с окровавленным носом.
Гадфий было кивнула, но тут обезьяночеловек спрыгнул с мамонта, подбежал к его хоботу, взял за кончик и повел к девушке. Он присел перед ней на корточки и заглянул в ее глаза. Он протянул к ней волосатую руку, держащую кончик хобота.
– Твой родственник? – спросил Онкатерий, сплевывая кровь.
Девушка ничего не ответила. Она заглянула в глаза обезьяночеловека – тот бормотал что‑то и коротко кивал головой, предлагая ей руку, держащую хобот мамонта.
Девушка медленно протянула свою руку.
Когда их руки соприкоснулись, маленький обезьяночеловек и мамонт исчезли, и Гадфий обнаружила, что сидит на льду и оглядывается, живая и здоровая, но ошарашенная. Девушка вздрогнула. Потом она моргнула и повернулась к человеку, которого держала за грудки.
– Идем, Кволиер, нам предстоит одна встреча.

Адиджин смотрел на экран настольного монитора.
– Что это за херня происходит? – медленно и спокойно сказал он.
Лицо полковника безопасности посерело. Он слегка поморщился.
– Мы не вполне уверены, ваше величество. Похоже, возникли некоторые проблемы, связанные с протоколами проверки ошибок в криптосфере. Мы сейчас переключаемся, где возможно, на дублирующие системы, но интерфейсы выдают ошибки доступа и аварийные отказы. И…
– Еще раз, полковник, – сказал король, постукивая пальцами по столешнице. – Человеческим языком.
– Видите ли, ваше величество, ситуация пока неопределенная, но похоже, что мы имеем дело с несанкционированным и, гм‑м, опасным локальным заражением системы в районе подразделения службы безопасности в Ублиетте. Это заражение, однако, распространилось по ткани основной структуры вплоть до наружной стены и кое‑где проникло в другие области. Мы предполагали, что это явление может объясняться тайной агрессией Часовни, предпринятой после заключения перемирия, но похоже, что у них возникли такие же проблемы, увязанные с нашими, а потому мы отказались от этой гипотезы.
– Кажется, я понимаю, – сказал Адиджин, оглядывая зал – повсюду мигали лампочки, изображение на настольном дисплее дергалось. – А какие последние сведения из Ублиетта?
– Член Консистории Онкатерий проводил запланированное личное собеседование с предполагаемой асу‑рой. Потом сообщили о возникших нарушениях. Сначала в криптосфере, потом в базовой реальности. Вспомогательные подразделения службы безопасности направлены в эпицентр возникших нарушений, хотя связь с ними несколько затруднена. Доклады поступают довольно путаные, ваше величество.
– И мы все, похоже, запутались, – сказал король, откинувшись к спинке стула. – Есть еще какие‑нибудь известия из крепость‑башни?
– Согласно последним поступившим к нам сведениям, ситуация под контролем.
– А вы сражались – чтоб я понимал, о чем идет речь, – с птицами?
– С химериками бородачей‑ягнятников, ваше величество. Есть предположение, что этот подвид несет ответ‑ственность за некоторые аномалии криптосферы в последние несколько дней или по меньшей мере связан с ними. Некоторое их число успешно уничтожено.
– Был еще разговор о каком‑то баллоне?
– Похоже, был запущен древний вакуумный баллон.
– С человеком?
– Мы не уверены, ваше величество. Согласно докладам…
… довольно путаным, – вздохнул Адиджин. – Спасибо, полковник. Держите меня в курсе всего, что происходит.
– Слушаюсь, ваше величество.
Адиджин оставил монитор включенным. Он снял корону, потом снова надел ее и попытался закриптоваться.
Никакого результата.
Он поставил корону на стол и, откинувшись назад, приник головой к оголовнику спинки и закрыл глаза.
Никакого результата.
Он встал и направился в дальний угол помещения, поглядывая через широкие окна вниз – в глубины Большого зала. Ландшафт внизу курился поднимающимися в воздух дымами. На фоне потолка парили беспомощно кувыркающиеся дирижабли. Свет в комнате погас, и окна затемнились до черноты.
Король вздохнул во мраке.
– А, Адиджин, вот и ты, – сказал полузнакомый голос у него за спиной.
Он замер.

Они стояли в огромном круговом пространстве; пол сверкал золотом, а потолок отливал густой чернотой. По всему периметру помещения шло нечто вроде целикового окна, выходившего на светящуюся белизной поверхность и лилово‑черное небо, в котором не мигая сияли звезды. Над ними подвешенная словно ни к чему висела массивная модель планетной системы; модель Солнечной системы со сверкающим желто‑белым шаром в центре. Различные планеты, представленные стекловидными глобусами соответствующего вида все они посредством едва заметных стержней и валов были закреплены на тонких обручах сверкающего черного металла.
Под шаром‑солнцем находилось ярко освещенное, круглой формы сооружение, похожее на недостроенную комнату. На диванах и стульях внутри круга сидело около двух дюжин людей, они моргали, поглядывая вокруг и друг на друга. У одних вид был удивленный, другие нервничали, а третьи производили впечатление людей, которые изо всех сил стараются, чтобы о них не подумали ни того ни другого.
К центральной группе по сверкающему полу подошли девушка, Гадфий и Онкатерий. Девушка сменила свою шубу на старомодного вида комбинезон. На Онкатерий теперь не было видно никаких травм, но на руках и ногах имелись кандалы вроде тех, что носила Отшельница, отчего он шел шаркающей походкой. Рот был заклеен скотчем. Он кипел от ярости.
Девушка остановилась в центре группы. Гадфий с Онкатерием встали на окружности. Она оглядела собравшихся. Она узнала всех: Адиджин, двенадцать членов Консистории, три самых высокопоставленных армейских генерала и главы самых важных кланов, кроме Аэрокосмического клана, но включая Забела Тутуриса, главу инженеров и вождя повстанцев Часовни. На руках и ногах у всех были кандалы, а рты заклеены, как у Онкатерия. Как и он, никто из них не получал ни малейшего удовольствия от своего нынешнего положения.
Гадфий смотрела на хрупкую девушку, стоявшую под моделью Солнца и оглядывавшую остальных с удовлетворенным видом. Если только то, что она видела, и в самом деле соответствовало нынешнему положению группы… Гадфий задумалась об этом и почувствовала, что у нее стало сухо в горле.
– Спасибо, что смогли так быстро собраться, – улыбаясь, сказала девушка.
Брови хмурились, глаза метали молнии, лица темнели. Интересно, думала Гадфий, что должен чувствовать тот, кто оказался в фокусе такой направленной (и потенциально всемогущей) ненависти. Девушка, казалось, чувствовала себя как рыба в воде.
Она щелкнула пальцами. Остальная часть круглого помещения мгновенно наполнилась множеством людей. Все они устремили свои взгляды на группу в центре. Гадфий посмотрела на ближайшие к ней лица. Все разные. Обычные люди. Они выглядели вполне реальными, вот только заторможенными, словно наблюдали во времени базового уровня. Перспектива, или угол пола, казалось, изменилась, словно все это огромное пространство превратилось в невысокий конус, и каждый в помещении, даже стоявшие у самых окон, смогли без помех увидеть центральную группу.
– Передача выходит в прямой эфир для всех, кто хочет смотреть, – объяснила девушка сидящей группе.
Она сцепила руки за спиной. – Считайте меня асурой, если хотите, – заявила она, медленно вышагивая внутри небольшого круга и обводя взглядом лица сидящих. – Сначала немного истории. Мы находимся здесь из‑за Вторжения и неадекватной реакции на него людей, наделенных властью. Факты, касающиеся пыльного облака и воздействия его, если не принять никаких мер, на Землю, ни в коем случае не преувеличены и не преуменьшены. И по крайней мере один из слухов, связанных с этими событиями, является истинным: вполне возможно существование системы, которая способна всех нас спасти от Вторжения. Если такая система есть, то мы об этом скоро узнаем. И опять же, если она есть, то добраться до нее можно только через верхнюю часть крепость‑башни, которая сама по себе является частью этой системы.
(И Пьетер Велтесери в далекой провинции наблюдал за происходящим, как и миллионы других.
Он сплетничал с одной из своих сестер и качал внука, когда в зимний сад вошел один из его племянников, сетуя, что его импланты не работают как надо и он получает какую‑то странную трансляцию, которая подавляет все остальное.
Пьетер заволновался – уж не связано ли это каким‑либо образом с тем вниманием, которое им в последнее время уделяла служба безопасности – прослушивание переговоров, собеседование через крипт и лично. Все это, видимо, имело отношение к Асуре, которая исчезла в башне аэропорта, прежде чем появилась Юкубулер. Пьетер подключился к крипту, чтобы посмотреть, что происходит, и увидел ее!
Он смотрел как зачарованный.)
– Безусловно, существует потенциальный путь спасения для немногих избранных, – сказала девушка, остановившись под моделью Солнца и глядя на изображение толпы. – Тайный проход, так сказать. Он имеет форму кротовьей норы – лазейка в ткани пространства‑времени. Один его конец находится в горном массиве Алтаря Часовни, здесь, в Серефе. Другой конец выводит либо в космический корабль Диаспоры, либо на планету, до которой добрался один из кораблей.
Она остановилась, глядя на Гадфий.
Гадфий вдруг поняла, что у нее отвисла челюсть. Она закрыла рот. У сидевших вид был расстроенный, мстительный или злой, хотя один‑два из них были удивлены не меньше, чем она.
– Недавние разногласия среди наших правителей связаны с борьбой за портал кротовьей норы, – продолжала Асура. – Часовня контролирует доступ к порталу, но не может привести его в действие; криптографы, может быть, смогут, а может быть, и не смогут сделать это. Все зависит от того, удастся ли им создать необходимые программы. В любом случае кротовая нора мала физически, и даже если привести ее в рабочее состояние за несколько следующих месяцев – очень оптимистичный прогноз, – то с ее помощью удастся спасти лишь малую часть человеческого населения Земли.
Девушка взглянула поверх голов сидящей группы в лица стоящих людей.
– Вот откуда эта борьба за власть, эта война, эта секретность. Кротовая нора, конечно же, могла бы спасти большинство из нас – а может быть, и всех, – если нас передавать в закриптованной форме, но это решение, похоже, пришлось не по вкусу нашим правителям, которые приняли решение за всех нас, сочтя это неприемлемым. Есть и еще одна причина их нежелания переходить в небиологическую форму, и это нежелание связано с хаосом.
Девушка остановилась и, прежде чем обратиться к безмолвной толпе, снова обвела взглядом сидящую группу.
– Однако то, что мы называем хаосом, на самом деле является чистой экологией искусственных разумов, цивилизации, существующей внутри нашей, но гораздо более сложной, чем наша, и обеспечивающей существование гораздо большего числа индивидуумов. Кроме того, эта цивилизация по всем мыслимым меркам несравненно старше нашей. Когда возникла Диаспора, люди, оставшиеся на Земле, решили отказаться как от космоса, так и от искусственного разума. В этом смысле все мы отказники или по крайней мере потомки отказников. Всемирная сеть данных того времени была почти полностью очищена от вируса. Она, конечно же, успела экспортировать все свои искусственные разумы. Тем не менее базу невозможно было полностью освободить от неконтролируемых сущностей, и потому в нишах внутри ее начался неизбежный процесс отбора и эволюции. Таким образом возник хаос. Наши правители на протяжении всех этих поколений предпочитали игнорировать последствия хаоса, поскольку само его существование не согласуется с их философией, их верой, если угодно, согласно которой человечество совершенно, а потому ему не только нет никакой нужды сотрудничать с так называемым хаосом, оно еще должно и активно противостоять ему. Но несмотря на все это кажущееся совершенство, не может быть никаких сомнений в том, что в войне, которую развязали наши предки, а мы слепо продолжали вести, побеждает хаос. Подумайте: фактор ускорения между базовой реальностью и криптом составляет только десять тысяч, тогда как должен равняться миллиону. Это несоответствие объясняется абсурдно сложными системами проверки ошибок, необходимыми для предотвращения дальнейшего распространения хаоса. Но хаос продолжает наступать, с каждым поколением отвоевывая все новые и новые области базы данных и все больше замедляя действие крипта. И хаос всегда и только наступает – отступлений не отмечено. Мы можем построить новые машины, но и они в конечном счете будут инфицированы либо за счет прямого внедрения данных, либо за счет нано‑технологий – естественно, нанотехнологии тоже игнорируются, запрещаются и преследуются, – действующих в качестве носителей. Наша война против нанотехнологии, конечно же, равным образом обречена, хотя в этой области мы достигли чуть больших успехов, ограничивая их распространение и вынуждая их прини‑мать более приемлемые для нас формы. – Девушка широко улыбнулась. – Бабилия – их самая распространенная разновидность, какую можно увидеть.
Гадфий кивнула. Сказанное было более чем разумно. Сколько она помнила, исследование бабилии всегда являлось темной и страшно засекреченной областью.
– Откуда я знаю все это? – сказала девушка, подняв голову и снова обводя взглядом толпу. – Одна часть того, что я есть, когда‑то была подобна этим людям, другая часть странствовала по крипту, а еще одна моя часть плавала в хаосе. – Она бросила взгляд на Онкатерия, потом остановилась на Адиджине и продолжила говорить, словно бы обращаясь к нему. – Много лет назад в базовой реальности граф Сессин сделал свою цифровую копию. Этот конструкт был оставлен бродить по верхним уровням крипта, чтобы послужить Сессину союзником, когда в этом возникнет необходимость. Такая необходимость возникла. В один прекрасный день этот конструкт помог последнему воплощению Сессина спастись от тех, кто хотел его уничтожить, и отправил на поиски дальнейшей помощи – не для себя, а для всех нас. Конечный Сессин дошел до конечных пределов крипта, где с ним вступила в контакт одна из систем, приведенных в действие началом Вторжения. Сессин отдал свой разум как основу для создания личности человеческой асуры. Конструкт, которого он оставил в главной базе данных, подготовился к ожидаемому прибытию асуры, пытаясь вступить в контакт как с хаосом, так и с тем или кем, кто обнаружится в крепость‑башне.
Девушка отвернулась от короля, с вызовом обвела взглядом остальных членов сидящей группы и окружающую их толпу.
– Я одновременно этот конструкт и эта человеческая асура. Я все, что осталось от Аландра, графа Сессина. В организации этого… представления мне помогало то, что мы называем хаосом, и хотя хаос не воспользовался этой возможностью, чтобы расширить свое влияние на базу данных, никаких гарантий на сей счет он тоже не мог дать. Я, несомненно, буду проклята как предательница. По крайней мере вначале, а может быть, и на длительный период. Однако я верю, что комплексы древних планетарных систем защиты, находящиеся в крепость‑башне, пришли в действие и они ждут асуру. И не сомневайтесь: асура – наш самый последний шанс. Не было никакой нужды в деле нашего спасения полагаться на такое ненадежное средство, но наши праотцы, как и наши современные правители, сделали все от них зависящее, чтобы обнаружить и уничтожить любую информацию, относящуюся к системам защиты, а также чтобы вывести из строя и сами автоматические системы в крепость‑башне. Они всегда знали, что эти системы могут нас спасти, но давным‑давно решили – и опять от нашего ничего не подозревающего имени – попытаться ликвидировать и эту связь с Диаспорой. К счастью для всех нас, им это не удалось. И только благодаря терпению и настойчивости именно того искусственного разума, который так презирают наши правители, этот малый шанс сохранился, и нам остается лишь надеяться, что он будет использован.
Девушка поклонилась – медленно и церемонно.
Внезапно кандалы на сидящей группе исчезли вместе со скотчем на их ртах. Гадфий отпрянула назад, когда они поднялись и с криком ринулись на девушку. Онкатерию, который не сидел, а стоял, было до нее ближе, чем другим. В воздухе над ним появилось что‑то – красное, сверкающее и бешено крутящееся. Оно бросилось на асуру с криком:
– Гидибибигибидибибидиби!
На лице у девушки появилось рассерженное выражение. Она одной рукой сорвала эту тварь со своих волос и раздавила ее, а потом исчезла следом за ней за мгновение до того, как рука Онкатерия успела схватить ее за локоть.
Комната, все люди в ней и сама ткань ощущения, казалось, помутнели и подернулись дымкой, и Гадфий на мгновение испытала тошнотворное головокружение, но тут же резкость вернулась.
Адиджин обратился к Онкатерию.
– Проверить прохождение сигнала, – сказал он, а потом, по мере того как стали исчезать другие члены группы (некоторые из них вместе), взволнованно разговаривая между собой, обвел взглядом наблюдающую толпу и, подняв свою великолепную львиную голову, нахмурился. – Сограждане, – нараспев начал он, – совершенно очевидно, что только что услышанное вами по преимуществу не отвечает действительности. Подтвердить можно разве лишь то, что против нас была развязана война, что была предпринята попытка распространить хаотические уровни на более высокие функции крипта. Нападение отражается всеми имеющимися у нас средствами. То, чему вы сейчас были свидетелями, является попыткой посеять панику, отчаяние, породить презрение к закону среди всех наших верных подданных. Я знаю, что их старания не увенчались успехом. Прошу вас не поддаваться панике. Мы будем информировать вас о том, как идет отражение этой презренной и предательской атаки. Благодарю вас, и оставайтесь бдительными.
Адиджин бросил взгляд на Онкатерия и исчез. Толпа исчезла мгновение спустя. Огромное помещение стало почти пустым.
Онкатерий вперился взглядом в Гадфий. Кроме них, в течение следующих нескольких секунд в помещении никого не было, потом его заполнили агенты службы безопасности. Большинство из них навели на нее оружие.
Двое из них схватили ее под руки.
– Ты арестована, – выплюнул Онкатерий, тыча в нее пальцем.
«Ничего ты не арестована», – рассмеялся ее собственный голос.
Комната исчезла.

Ноги едва держали ее. Она не знала, где находится и где должна находиться. Она села. Перед ней стояла девушка, назвавшаяся Асура. Гадфий оглянулась и увидела что‑то вроде небольшого вестибюля. Он был обставлен уютно, чтобы не сказать старомодно. Воздух был теплый и имел странный запах – застоявшийся, даже тухловатый. На противоположных стенах комнаты друг против друга располагались двойные двери. На столе перед ней сидел бородач‑ягнятник, невозмутимо поглядывая на нее.
– Где мы теперь? – спросила Гадфий.
– Недалеко от того места, где недавно были, – сказала Асура.
«Рядом с Ублиеттом», – сказал ее собственный голос.
Асура посмотрел на двери.
– Мы ждем, – сообщила она.
«Ждем лифта, который доставит ее на вершину крепость‑башни», – сказал голос в голове Гадфий.
«Но как?…»
«Представление, как она его называет, происходило во времени базового уровня с получасовой паузой сразу же по его окончании, когда весь верхний крипт погрузился и хаос. Все это дало ей время перенести себя и тебя назад в туннели. Отряд мамонтов либо стоит на страже, либо уводит преследователей в ложном направлении».
«И что она сделала – перетащила меня?»
«Нет, последнюю часть ты прошла сама. На самом деле тебя здесь не было, вот и все. Но это значит, что ты не знаешь, где находишься, а ей только того и надо. Да, я теперь только в твоих имплантах. Мне пришлось покинуть базу данных, иначе служба безопасности могла бы через меня отследить наши перемещения. Но это, конечно же, временно. Я смогу потом перезагрузиться».
«Понятно. Ну что ж, добро пожаловать домой».
«Спасибо».
Асура, устремив взгляд на кольцо на своем пальце, улыбалась. Это было серебряное колечко с маленьким красным камнем.
«А что насчет птицы?» – спросила Гадфий, неуверенно улыбаясь бородачу‑ягнятнику.
«Асура его не контролирует. Он своего рода союзник, и, возможно, эти птицы являются олицетворениями того, что находится в крепость‑башне. Они откуда‑то получают инструкции, и у них, похоже, собственный план действий, но пока никто не знает, в чем он состоит. По крайней мере я не знаю. И Асура тоже говорит, что не знает».
«Зачем она взяла с собой меня?»
«Ты, Гадфий, беспризорная, заблудшая душа. Тебя подобрали ради твоего же блага. Но можешь об этом не беспокоиться».
«А ты? О тебе она знает?»
«Да, конечно же знает. Она знает почти все».
Гадфий посмотрела на девушку. Та время от времени поглядывала на свое колечко и улыбалась.
«И что, лифт уже идет сюда?»
«Думаю, пока что нет».
«Можно у нее спросить, сколько она собирается ждать?»
«Спроси, если хочешь».
– Пока не прибудет лифт, – сказала ей девушка, прежде чем Гадфий успела открыть рот. – Или пока нас не схватят, или пока какое‑нибудь иное обстоятельство не определит направление наших действий. – Она улыбнулась. – Мы должны проявлять терпение, Хортис, – сказала она. – Это место не обозначено на картах службы безопасности, и я потратила немало времени, чтобы его найти. И это при том, что мне помогали. Оно должно остаться необнаруженным, а потому какое‑то время и безопасным, хотя служба безопасности – и в особенности член Консистории Онкатерий – будет из кожи вон лезть, чтобы нас найти. Я полагаю, нам придется ждать не больше нескольких часов. Может, вы поспите пока?
– Нет, спасибо, – сказала Гадфий, быстро поднимая руку. – Нет, я не хочу спать, спасибо.
– Хорошо, – сказала девушка и села, сомкнув руки на коленях и устремив взгляд на двери на другой стороне помещения.
«Так значит, она слышит, что мы говорим».
«Да».
Асура повернулась к ней и улыбнулась застенчивой улыбкой, а потом снова вперилась в двойные двери.
Гадфий глубоко вздохнула и тоже принялась смотреть на двери.

5

Очинь странае чуства кагда приходишь ф себя жывым тагда как ажидал умереть. В асобинасти йесли ты думал што ты ф самам дели мертф целиком полнастью и беспаваротна. Ты вроди как медлена думаишь: Йа должны быть мертф но йа думаю значит йа ни магу быть мертф и что жи тагда тут праисходит? Тибе дажи страшнавата прасыпатца ф следующий рас патамушта бох иво янаит какие тибя могут ждать сюрпризы но патом ты думаишь: но вить йа жи никагда ни узнаю што праисходит йесли ни праснусь и патаму ты прасыпаисся.
Йа аткрываю глаза.
Вот так хренатень – тут тинло и свитло. Йа лижу на спине и сматрю вверх на какуюта скульптуру или мобиль или штота такое. И эта штука агромная как хер знаит што. Пряма нада мной падвешана эта здаравеиая штука вроди планеты а фсе астальные висят пат паталком на фсяких там абручях. Йа сажусь. Эта какаята бальшая круглая комната с темными окнами. С адной стараны звезды с другой Втаржение. Эта штука нада мной штота вроди мадели солничнай системы и ана занимает большую часть комнаты. Ф центри комнаты пад бальшим шарам изабражающим сонце стаят диваны стулья сталы и фсякаи такой. На стале стаит какойта мужик и пратягиваит руку к мадели сонца. Он штота гаварит киваит патом слизаит са стала и падходит ка мне. У ниво светлый воласы и залатыи глаза, а кожа как темнае палированае дериво. На нем шорты и малинький жилет. Он машит мне рукой.
Привет, гаварит он мне, как ты сибя чуствуишь?
Ничиво, гаварю йа и так ано и йесть на самам дели. С галавой у миня уже лучши и фсе астальное тожа асоба ни балит но йесли гаварить а самам главнам улучшении то йа бы назвал тот факт што йа больши ни чуствую што сичас вот умру.
Дабро пажалавать в Бальшую башню в эта святой серце крепасти, гаварит он. Эта зал солничнай системы. Тибе иамочь встать?
Спасиба, гаварю йа и фстаю апираясь на иво руку.
Свет ф команти мигаит. Чилавек паднимает глаза и улыбаитца.
Нувот, гаварит он и паварачиваитца к центру комнаты замираит на сикунду патом смотрит на миня и с широкая добрай улыбкай на лице гаварит, Вера двигает горы. Из нашей святасти раждаитца и наша главная цель. Паступила саапщение што мы можим быть асвабаждины.
Штошто? сказал йа.
Идем йа найду тибе чивонибуть перекусить и напить.
Ну йа и нашел с этим типам но должин сказать што паглядывал йа иму ф спину нидауменным взглядам. Он пасадил миня на стул ф центри комнаты и начал действавать фсякими там кнопками на пульти стола.
Йа давно забыл как эта делаитца, гаварит он пачесывая голаву. Ты чиво хочишь? спрашиваит он.
Аткравена гаваря, сказал йа, миня замучила жажда. Йа бы выпил чашичку чая но мне сгадитца любая житкасть.
Чай, гаварит он снова пачесывая затылак. Чай. Как жи эта делаитца? Он нажимаит ищо нескака кнопак.
Йа паднимаю голаву на мадель сонца у миня над галавой. Чуствую йа сибя ищо ни блистящи но уже гаразда лутче чем прежди. У миня пака йесть время аглянутца вакрук. На ближайшим стале лижит пакет каторый йа должин был даставить сюда.
Извините так этат пакет йа должин был даставить вам? гаварю йа, паказывая на пакет.
Што? Гаварит он, паварачиваитца и смотрит на пакет. Да вираятна если тибе так хочитца, гаварит он и снова паваричаитца к кнопкам на пульти.
Тактак, гаврю йа. Йа ни хачу паказатца ниблагадарным или штанибуть но йа чуть ни умир даставляя сюда этат пакет. Вы мне ни скажите што в нем была такое.
В нем? гаварит этат мужик и хмуритца глядя на миня. Ваапщета в нем ничиво не была. Он снова атварачиваитца к икрану. Чай, гаварит он, чайчайчай. Так‑так.
Йа сматрю на ниво.
Как жи так? гаварюя йа извините. Штожи эта такое. На койжи хер йа тагда тащился сюда наверх?
Этат тип паварачиваитца и улыбаитца мне а потом снова вазвращаитца к икрану.
Йа сижу там трису галавой и чуствую сибя паследним идиотам.
Этат залатавалосый тип бармочит штота ира сибя и ф канце канцоф на стале перид ним паявляитца какой‑та цилиндрик. Он зализаит внутрь и дастает атуда какуюта чашку и паказываит ие мне.
Чай? гаварит он.
Йа нюхаю чашичку и качаю галавой. Кола, гаврю йа. Но тожи сгадитца. Ваша здаровье.
Аткравена гаваря кола проста гавно, но даренаму каню…
Паесть чивонибуть хочишь? спрашиваит он миня с радасным видам.
Йа думаю.
А што вы пасаветуити? спрашиваю йа.
Йа выпиваю ищо нескако чашик колы (с каждай чашкай напитак становитца фсе лутче) а этат тип пака пы‑таитца дабыть нескака пирожных но у ниво ничиво не палучаитца. Он разглядываит груду какойта розоватой гадасти свежинькай каторая токашто паявилась на стале патом выпрямляитца и с улыбкай глидит на миня выражение у ниво на лице проста жутка щастливае.
Патом штота сверху падаит мне на пличо.
Пришло время апять внимательна пасматреть. И йа сматрю.
Баскул, привет ищо рас. Харошая работа. Твая мисия завиршина. Знаишь йа тет патиряла скока раз за паследнии пару дней кляла тибя за твае дурацкае упрямства. Большая часть маиво времени ухадила пажалуй на тоштобы абиспечивать тваю бизапаснасть а ты словна ис кожи вон лес штобы нарватца на неприятнасти но ф канце иомащь панадабилась мне и ты миня не падвел. Йа тибя благадарю. Ну будит тибе што расказывать внукам. Как ты думаишь?… Баскул? Баскул ты миня слушаишь?
Йа сматрю на крохатнае сущиство у миня на пличе.
Эргейтс? гаварю йа ахрипшим голасам.
Кто жи ищо?
Эта и ф самам дели ты?
Ты знаишь других гаварящих муравьеф?
Тыта какова хера здесь делаишь?
Даставляю паслание.
Но/эта мне паручили даставить паслание, гаварю йа брасая взгляд на светлавалосава типа каторый прадалжаит штота барматать и нажимать кнопки.
Эта был ниабхадимый абман. На самам дели ты даставлял миня.
Тибя?
Миня. Аставив свой балон йа паднялась па ступеням ис цинтральнай шахты до этава места, но патом мне стала панятна што дальши мне ни прайти изза этай двери (вирнее двирей ва множиствином числе, как патом выяснилась) каторая приграждала дальнейший путь. Йа была очинь разачарована. Мне удалось свизатца с барадачами‑йагнятниками но птица каторую ани паслали мне на выручку ни смогла дажи добратца до миня – умирла раньши. Ты был как атвет на наши малитвы. Йа запрыгнула на тибя кагда ты прахадил и ты миня падвес.
Значит йа взпаравду слышал тибя кагда пытался закриптаватца! А йа думал што умираю!
Ваашце йа думаю што ты и ф самам дели умирал, Баскул, но ты и миня слышал.
Ну а зтат, гаварю йа паказывая на свстлавалосова каторый сражаетца с пультам, он што ни мок прити к тибе на помощ?
Он ни знал што йа направляюсь сюда. С крепасть‑башней ни такто лихко свизатца дажи йесли бы мы решили объявить што йа туда направляюсь. Он узнал што мы здесь кагда мне удалось привисти в действие дверь на самам нижним этаже.
Йа какоито время сматрю на этава араклятава муравьишку.
Так ты што и йесть та самая асура изза каторай стока шума?
Нет, гаварит Эргейтс смиясь. Хатя йа и была создана аналагичным образам. Мая задача была действавать в качистви ключа к системам доступа башни. Они были атдилены ат астальных функций башни штобы йесли искуствиный разум башни и будет кагданибуть инфицирован хаосом эта ни смагло бы аблихчить физическае праникнавение в верхний части башни. Йа думаю што йа штота вроди микроасуры если хочишь знать хатя фсешто йа сделала эта нажала на кнопку.
А как нащет этава хренава барадача‑йагнятника каторый унес тибя ат мистера Золипарии? Это фсе была падстроино?
Канешна.
Но ты назвала миня, кагда он тибя унасил.
Нужна же была штобы эта выглядило убедительна.
Ты магла бы папращатца.
Йа тибе махнула усиками. Што ищо ты хочишь?
Вот вить хирня какая. Йа сматрю вдаль патом брасаю взгляд на мобиль.
Ну и што будит типерь? спрашиваю йа. Што ты там делала?
Йа доставляла наслание на чип‑палучатиль спрятамый в мадели зимли. Сам кот не нисет никакова смысла но он должин привисти в действие саатветствующии системы. Все кажитца работает хатя наступают саапщения што у нас вазможна ни будит времени праверить лифты. Далжна сказать йа ни придпалагала што мае прибытие и прибытие асуры праизайдет начти в адно время.
Пирожнае! гаварит белавалосый и нисет мне тарелачку с малинькой дымящийся каричниватай горкай. Йа нюхаю ие.
Штота там у них с приправами ни заладилась, гаварю йа. Белавалосый смотрит с иищасным видам.
Ой каричневые! Май любимый! гаварит Эргейтс. Дайти мне.
На лице белавалосова паявляитца щасливае выражение и он придлагаит тарелачку Эргейтс, каторая забираитца на горку иадбираит крошку пабольши сибя и вазвращаитца мне на пличо.
У тибя глаза больши жилутка, гаварю йа ей.
Йа вить муравей, гаварит ана. У миня глаза и ф самам дели больши жилутка.
Умная ты больна.
Тут этат белавалосый выпримляитца вит у ниво какойта расеяный но он тутжи гаварит, Коикто просит разришения ирисаединитца к нам. Лифт вест‑норд‑вест.
Йа хачу сказать, Ну и что? Зачем вы мни эта гаварите? но тут загавариваит Эргейтс.
Эта ана? спрашиваит Эргейтс.
Да, атвичаит светлавалосый. (Йа сматрю на ниво удивленым взглядам. Йата думал што тока йа магу слышать Эргейтс.) А ищо адин ис крылатых эмисаров, прадалжаит светлавалосый, + ищо ктота за каво ана ручаитца.
Придлагаю дать им разришение на падъем, гаварит Эргейтс.
Харашо, атвичаит светлавалосый.
Скора у нас будит кампания, гаварит мне Эргейтс.

Перед ними было три ряда дверей, которые зашипели, открываясь одна за другой. За ними показался небольшой цилиндрический лифт с диванами, похожими на те, что стояли в приемной. Из открывшихся дверей лифта потянуло холодным воздухом. Гадфий и Асура вошли в прохладную кабину. Следом за ними с возбужденным клохтаньем запрыгнул бородач‑ягнятник.
Двери одна за другой закрылись.
Лифт начал быстро подниматься. Гадфий села рядом с Асурой, выражение лица которой было одновременно расслабленное и сосредоточенное. Она бросила взгляд на колечко.
Бородачу‑ягнятнику вертикальное ускорение пришлось не по вкусу.
Ускорение продолжалось некоторое время.

6

Ну вот типерь мы фсе изгнаники и заперты в башни. Мы здесь уже целый месяц. Пака фсе кажитца счастливы.
Здесь йа, Асура, гаспажа Гадфий и многа барадачей‑йагнятникаф. Тут их целая стая. Многим из них удалось сесть в лифт, каторый даставил Асуру и гаспажу Гадфий прежди чем иво нашли агенты службы бизапаснасти. Типерь ани ни могут паднятца а мы ни можим спуститца но йата знаю где мне лутче. Асура гаварит што эта фсе равно ни имеит значения паскоку йесть и другии лифты, каторыи ани ни сумели найти хатя нам и ни следуит тарапитца их использавать.
… Тошто случилась кагда сюда прибыли Асура и гаспажа Гадфий была очинь проста. Асура пряма направилась к бальшому шару придставляющиму сонце падняла руку прикаснулась к ниму и аставалась ф такой пози окала минуты а астальныи сматрели на ние. Патом ана села и закрыла глаза.
Што типерь? спрасил йа белавалосава.
Мы узнаим действует ли система черис 16 минут.
16 минут, паду мал йа.
Штота мне эта напомнила но вот тока што.
Разришите сначала коишта абйаснить, гаварит Эргейтс…
Хаос праник в мазги крепасть‑башни но эти мазги казалось ничуть ни абиспакоились. Белавалосый и залатаглазый кажитца ничуть ни изминился с таво времени как хаос праник в камьютыры башни но аткравена гаваря иму с самава начала шарикоф ни хватала такшта какии уштут пиримены.
Асура гаварит, что типерь скора фея природа хаоса далжна изминитца или па крайней мери изменитца то как мы на ниво смотрим што тоже самае. Но для начала мы далжны фсеже прикратить баротца с ним.
Йа паверю кагда йа эта увижу.
Старушка крепасть‑башня удивитильная штука. Эта вить ни тока балыпая комната с маделью Солничнай системы, эта проста 1 комната из 100. Некатарыи немнога абвитшали а 1 или 2 из них вааище сафсем разрушины патамушта прабиты митиаритами такшта римонту ни падлижат а патаму вних ни давления ни удалось саздать ни тимпиратуру паднять кагда башня ажила но большая их часть функцианируит снова и эта проста клас. Начать с тавошта виды удивительный.
Здесь многа класных машин. Агромныи бальшии грамадныи вроди касмических пушик и фсякава такова но многа и малиньких робатоф. Робаты пытались пачинить коикакии из бальших машин што здесь йесть. Они пачти фсе сламались кагда хаос праник в башню и многий ис тех што астались целыми фсе равно пришлось атключить, но часть из них фсе ищо работаит на сопственых бортавых кампыотерах и хоть аии ни очинь умный но пусть сибе тут двигаютца и делают что им палагаитца.
Жизн тут настаящий универстет уш вы мне паверьти. Тут йесть тилископы и музей касмических палетаф с работающими маделями и ЮОми гастиничных намироф басейнаф каналаф каткоф и агромных и жутка класных горналыжных склонаф и целай искадрильей касмических караблей хатя ани жутка старый ни очиньта паиользуисся и бес самнений разарвут тибя в клочки йесли ты папробуишь на них взлитеть. А жаль. Здесь такжи йесть ракеты и спутники и ваапще фсякии такии штуки и как сказала Асура кагда вила пирегаворы с этим типам па имини Онкотерист и другими редьками внизу коикакии штуки ис тех што здесь имеютца могут привратить замак в груду развалин йесли мы начнем кидать их внис или стрилять ими. Ана сказала што агри‑сивнасть с них как рукой снило кагда ана паслала им фатаграфии.
Правители типерь палучили дастатачна пищи для размышлений и пака аставили нас в пакои. Там внизу праисходят всякий патрясения. Криптографы и инжынеры абьидинились и пытаютца рианимировать кратовую пару хатя пахожи ана нам для спасения вофси и ни нужна. Старина Адиджин па прежниму кароль но иму пастаяна ириходитца атбиватьца ат фсе растущива числа требаваний атречея ат пристола + фсе кланы патребавали и палучили представительства в Консистории но дажи и типерь редьки недавольны и думают што их абманули и хатят болыпи инфармации и свабот. Истествина што сичас быстрее фсиво нарастаит палитическае движение каторае требуит назначить каралевай или призидентам или чемта таким Асуру. Вы пасматрите на неба, вот што ани гаварят.
Типерь у нас йесть доступ в крипт и йа связывался с мистером Золипарией каторый очень абрадавался што йа жиф а типерь палучил трудную пазицию в нашей партии в го. А ищо йа связался с Малыми Балыпими братьями. В ближайшие время йа пажалуй с визитами павриминю. Мы ни слншкам уш многа уступили хаосу но в нынишним Чризвычайнам Палажении йа ни тот чилавек с каторым хатят иметь дела Малый Бальшии и эта фпалне панятна. Здесь многа фсяких вариантаф и йа фсигда мок бы найти сибе дела в крипти но мне ни хочитца.
Асура вираятна ашибачна ришила что миня растроил аткас Братьеф патамушта ана надарила мне свае калечка. Но йа фсе равно очень был этим даволин тем болие кагда понял што оно такое на самам дели. В нем йесть малинький красный каминь и йесли сматреть в пиво внимательна то инагда можна увидить как в нем штота двигаитца а йесли папытаться закриптаватца в ниво то можна услышать даликодалико в дали гидиби‑бибигиди (и прочая) очинь тиха ниясна далико и жалабна.
Ха ха ха, гаварю йа.
Йа здесь апсалютна щаслиф думаю и астальныи тожи. Асура и гаспажа Гадфий многа разгаваривают между сабой и многа иследуют а ищо тут йесть другая гаспажа Гадфий каторая живет в мазгах крепасть‑башни и памагает Асуре гаварить с хаосом. Эргейтс и миня заставляит учить фсякии вещи гаварит што мае абразавание ищо ни закончилась и йа думаю ана вираятна права мне ищо многае нужна узнать.
Штожи касаитца причины па какой здесь аказалась Асура – даставить паслание каторае далжно была фсе привисти в действие и Сделать Штонибуть со Втаржением – то эта вродибы прашло даволна гладка хатя начала и была самнительнае.
Первый знак а том што штота праисходит был плахой знак. Каличества света исиускаимава сонцем за адин день упала на 1/8. Фсе дажи ученый поели этава памрачнели. В замки и других мистах начались биспарятки и дажи помнитца йа сам падумал Вот вить хирня какая, Што жи мы наделали и Што с нами типерь будит? И фсякае такое. Но поели таво дня свет начал прибывать абратна хатя и медлена но пастаяна.
Свитила сонце и свитила луна планеты прадалжали движение на сваих придназначиных арбитах но ащущение уже была такое што эта гадская Втаржение стала сдавать хатя эта и можит паказатца нивираятным.
Прашло нимала времени прежди чем астраномы смагли апридилить штожи праисходит на самам дели и ищо больши прежди чем ани уверились што так ано и йесть, но ано так и была и так ано и есть и типерь мы точна знаим што нам аставили редьки из Диаспары штобы мы магли выбратца из биды и эта и ф самам дели безатказнае арудие.
Сонци светит с каждым днем чутачку сильнее и хатя да таво дня кагда на ниво нильзя будит сматреть невааруженым взглядам ищо далико звезды уже сдвинулись.

КАНЕЦ